33
В Петербурге Василий Михайлович Крылов жил на Аптекарском острове, у певички Ксении Карповны Сысолятиной, или, по сцене («ном де гер», как она называла), Чаровой. Был ее, как говорится, сожителем. Чарова была взбалмошная бабенка лет сорока, некрасивая, с характером, сильно истерзанным неудачами. Вокруг нее все время кормились какие-то гитаристы и сочинители. Она надеялась, что они возьмут да и сочинят ей песню, такую, чтобы прогремела на всю Россию. Но такая песня все не создавалась никак. Чарова злилась, швыряла вещи, срывала дурное настроение на Василии Михайловиче, которого иронически называла «любовничком».
«Любовничек! Марш отсюда, ко мне сейчас музыканты придут! Не путайся под ногами!»
Василий Михайлович послушно брал под мышку «Биржевые ведомости» или «Ниву», шел в Ботанический сад, усаживался среди кущ и возносился мечтами и духом. Вот только садовник иногда портил настроение, высовывая из цветника утлый зад с двумя безобразными заплатами. Василий Михайлович закрывался газетой или, оскорбленный в своем эстетическом чувстве, шел в пальмовую оранжерею, к золотым рыбкам в бассейне. Бросал им крошки и мечтал о возмездии начальству: на гильотину их всех, милостивые государи! На гильотину-с!
Но какие там гильотины на Руси? Откуда, батюшка?
Однажды в начале июня, когда в газетах на первом месте печатались сообщения о предполагающемся разгоне Государственной Думы, сопровождавшиеся в одних — ликованием, в других — сдержанной гражданской печалью, в третьих — возмущением, ибо в те времена газеты еще осмеливались возмущаться, на скамеечку к Василию Михайловичу подсел немолодой офицер в полковничьих погонах и тоже с газеткой в руках, свернутой, видимо, прочитанной, — «Русский инвалид».
— Не хотите ли поменяться? — предложил Василий Михайлович свою «Биржевку», тоже прочитанную.
— Извольте, — сказал полковник, отдавая газету, но от «Биржевки» отказался, махнув рукой: — Э, что там!
— Да, весточки невеселые… — пробормотал Василий Михайлович.
— Мало сказать — невеселые!
Полковник довольно долго молчал, но, видимо терзаемый мыслями, заговорил все же:
— Знаете, я где-то в глубине души признаю, что эта Дума — неработоспособна. Много болтовни, шума, скандалы, до неприличия доходящие… Но тем не менее для умного правительства это единственный способ понять: что есть Россия ныне! Я спрашиваю себя: как же без нее сие понимать будут? Из чиновничьих донесений? Чиновник в своих донесениях имеет в виду прежде всего собственную пользу. Ведь и на войне этой несчастной нашей, непонятой и недооцененной по причине поражения, многое имеет причиной именно неправильные донесения штабных. Страха иудейска ради уменьшали потери, сообщали командованию то, что ему приятно было читать, а не то, что было на самом деле. Из этого создавалась ложная картина. Она вынуждала к неверным решениям, а за ними стояла кровь! И поражение!.. Вот этак-с!
— А вы, я вижу, на войне побывали и в делах участвовали? — спросил Василий Михайлович, показывая взглядом на Георгиевский крест.
— Был, к несчастью.
— Ранены? Оттого — к несчастью?
— Нет-с. Ранен не был. Бог миловал. А оттого, сударь, что нас теперь и за людей не считают!
— Как — не считают? Помилуйте!
— Вы говорите «Помилуйте»… Заблуждаетесь, милостивый государь! Я тоже так думал. Хоть, и не ранен, в атаки хаживал, солдат водил и вины перед родиной за собой не чувствую. Более того, на участке, мне доверенном, не раз одерживал победу, что самим противником признано! Награжден-с! Я, видите ли, был профессор Военной академии, преподавал тактику. На фронт пошел охотником. Имея целью обрести необходимый опыт. Обрел. Возвращаюсь. Место мое, естественно, занято. Я не в претензии. Без малого три года в строю! Хорошо! Используйте меня в другом месте! Мой опыт, знания!.. Э, говорят, что там знания! Это, говорят, в заслугу вам не считается.
— Как не считается? — поразился Василий Михайлович. — Не может быть!
— Вот вы говорите «не может быть», а оно так! Ах, говорят, вы там воевали? Так у нас тоже здесь война была! Вы понимаете, что имеется в виду?