— Хоть бы полить догадался! Слушай, любовничек! Долго ты будешь маячить вот так, передо мной? Долго я на твою рожу усатую, толстую буду любоваться?!
— Помилуй, — обиделся Крылов. — Я же не знал!.. Ты до сих пор мне ни слова не говорила, я полагал… И жду, пока мне переведут деньги. Там же вещи мои должны продать. Я распорядился, ты знаешь… Но раз я тебе так… — вскипел он, даже слезы выступили на глазах. — Да иди ты к черту! Я сам уйду! Сейчас соберусь и уйду! К дьяволу вас всех, вместе взятых!
Он принялся бросать пожитки в чемоданы и саквояж, все более оскорбляясь ее словами.
— Слушай, я тебя не гоню среди ночи! — сказала она, театрально хватаясь за лоб. — Я просто устала, мне надоело, осточертело, опротивело, что все, все, все пьют мою кровь! Кончите вы пить мою кровь, наконец? — истерически завизжала она. — Вот возьму сейчас и отравлюсь, утоплюсь, повешусь от-вас!
Крылов молча сопел, укладываясь.
— Я сказала, я не гоню тебя, дурак!
— Хватит! Ты меня оскорбила!
— Ах, ах! Гордый принц! Ты гораздо больше меня оскорбил!
— Чем?
— Всем! Всем! Ты меня оскорбляешь ежедневно, ежечасно, ежеминутно! Ты ведешь себя, как будто бы Аполлон Бельведерский, снизошедший, видите ли, до какой-то вшивой сучонки! Не снисходите до меня, ради бога!
— Кася, ты-ы!..
— Довольно, довольно! Ты все понял! Собираешься? Ну и собирайся! Катись колбаской по Малой Спасской! Свинья! Дурак!..
Закончилось это тем же, чем заканчивались и другие их ссоры: тумаками, потом поцелуями, потом постелью и сном.
И удивленным вопросом поутру.
— Ты куда это собрался, любовничек?
— Видишь ли, Кася, полагаю, лучше мне все же перебраться в номера. Мне это будет как-то спокойнее, то есть я хотел сказать, это будет достойнее, понимаешь?
— Обиделся?
— Нет. Просто понял, что ты права…
— А-ах… — зевнула она и махнула рукой. — Ну иди!
Извозчик, которого Крылов попросил отвезти его с поклажей в какие-нибудь номера подешевле, но приличные, долго размышлял, прикидывая, куда бы. Потом предложил:
— Нешто в «Константинополь»? Там, бывает, чиновники останавливаются.
— Валяй! Сколько сдерешь?
— Сдеру-то? Да надоть полтинничек!
— Еще чего! Четвертак!
— Обижаете… Мене чем за сорок не повезу…
— Ну тридцать пять!.. Гони!..
— Н-но!
И сразу стало легко на душе. Будто выбрался из лесу на дорогу. Пусть незнакомую, но хоть влево, хоть вправо ступай — куда-то доберешься.
Карточку Благонравова Василий Михайлович так и не отыскал — провалилась! Потому решил свернуть куда поближе к Дранкову. Объявление об открытии им предприятия по производству «живой фотографии» он уже видел в газетах.
34
В тряской пролетке на пути к даче Столыпина Василий Михайлович не переставал удивляться превратностям судьбы. Еще на прошлой неделе в душе царила глухая безнадежность, в уме рождались якобинские замыслы, слагались наглые противоправительственные речи, а ныне, подставляя лицо горячему пыльному ветру, с радостным волнением думает о том, что через несколько минут удостоится видеть перед собой всемогущего диктатора, вождя Белой рати, некоронованного повелителя империи, всемирно признаваемого первым ее лицом. Охраняемого, проклинаемого, ненавидимого, обожаемого.
Ночью вчера, рассказывая Чаровой (совсем порвать с нею сил недостало) о своей удаче, он не удержался, прихвастнул малость в свою пользу. На самом деле не Дранков сразу же за него схватился, а сам он ловким и приятельским обращением мягко взял Дранкова за глотку, наговорил ему с три короба, двухчасовое свое пребывание на фабрике Патэ изобразил в виде двухмесячного каждодневного торчания на съемках, представил дело таким образом, что он едва ли не единственный в России специалист по производству кинолент.
Дранков тоже предполагал, что начинать дело надо с коренной русской темы, с какой-нибудь исторической параллели нынешней смутной и мятежной эпохе. Но Стенька Разин ему как-то не пришел в голову. По близости своей к власть имущим он больше подумывал о параллели Столыпину, остановясь на злополучном «Борисе Годунове», где, как известно, царь, своей волей пришедший на царство, сталкивался с призраком наследственной царской власти. Ум проницательный мог уловить в этом некую аллегорию, ум грубый и неотесанный удовлетворял бы свою жажду сказки в русском стиле, ум либеральный видел бы протест против злодеяний… Но, с другой стороны, «Стенька Разин», поэтически озаглавленный Крыловым «Понизовая вольница», имел в этом смысле куда больше шансов на успех… «Самая поэтическая фигура русской истории», как называл его Пушкин!