Всего несколько дней отдыха, совмещенного с проведением тренировочных засад и нам уже поставили боевую задачу: обеспечить безопасный проход транспортной колонны. Снабжение боеприпасами, медикаментами и жратвой считалось делом наиважнейшим. В горах на пустой желудок и рожок автомата много не навоюешь, а на "вертушках" много не взять.
Группы высаживались с брони, прямо на ходу, блокируя участки вероятного обстрела и пробуя опередить засады противника в тех местах, где "зеленка" опасно приближалась к щебню горной трассы. В такой игре наша первая карта изначально должна быть битой.
Первый выстрел прозвучал неожиданно и почти беззвучно - та самая убойная карта. Пуля, посланная опытной рукой воина Аллаха, попала в одного из молодых. Войдя в тело немного правее правого соска, она вышла через левую лопатку, раздробив кость ко всем чертям. Молодой сразу побелел и скатился с каменной глыбы, на которую только что так шустро взобрался.
Все сразу залегли, афганский снайпер сделал еще несколько выстрелов. Просто так, для острастки. Пауза: карабин перезаряжает. За короткое течение этой паузы спецназовцы рассредоточились за беспорядочным каменным нагромождением, отделяющим трассу от виноградника, в недрах которого и засел снайпер.
Я шел в паре с Ефремовым, сразу за головным дозором, в состав которого и входил раненый боец. При звуке выстрела мы тоже упали, не став отставать от коллектива, но все же ползком подобрались к истекающему кровью молодому. Он был еще жив и цеплялся, царапался за жизнь скрюченными судорогой пальцами. Я осторожно перевернул его лицом к себе и понял, что парню не жить. И действительно, не прошло и минуты, как он умер, умер тихо и быстро, успев лишь прошептать обветренными губами:
- Мама... Как больно-то...
Я впервые увидел смерть так близко. Растерялся, испугался, тряхнул бойца, все еще не веря, что этого здоровенного парняги уже нет. Навсегда нет...
Кто-то положил мне руку на плечо. Я оглянулся: Ефремов. Лицо лейтенанта каменело холодом и ненавистью. Он сказал всего три слова, но сказал предельно ясно и жестко:
- Пойдем. Убьем его.
Я посмотрел ему в глаза и понял, что его настроение полностью совпадает с моим собственным. Да! Именно так! Я поднялся, клацнул затвором автомата и ответно скривил губы в гримасе нервной злости:
- Убьем!
Снайпер опять выстрелил. Пуля звонко щелкнула неподалеку от нас. Ефремов отрывисто скомандовал и все подразделение обрушило на виноградник целое море разнокалиберного огня, под прикрытием которого мы с Ефремовым нырнули в заросли виноградника.
Приблизительно определив траекторию выстрела, я понял, как он будет уходить из зоны обстрела. Самое удобное место - проход в камнях на противоположной стороне виноградника. Я пригнулся и перебежками двинулся внутрь, в глубину виноградных зарослей.
Откуда-то слева короткие автоматные очереди Ефремова. Он тоже просек фишку отхода и теперь гнал духа туда, в проход. Под ногами хрустела ботва прошлогодней лозы, я старался ступать осторожно, ни на секунду не выпуская из виду треугольника в каменной стене. А еще надо было смотреть и по сторонам - кто знает: что там внутри этих поганых колючих зарослей.
Но дух все-таки умудрился появиться внезапно. Я чуть было не пропустил это зрелище, а поэтому начал стрелять еще от бедра, по ходу стрельбы поднимая автомат к плечу. Дух немного замешкался, оступился, одна из пуль попала ему в лодыжку, он упал на колени, опираясь на карабин. "Калашников" неожиданно захлебнулся, опустев магазином, я мгновенно сменил рожок, вскинул автомат, поймал живую мишень скрещением мушки и прицела, он обернулся... Мы встретились с ним глазами, и он понял, что сейчас неминуемо умрет.
Три секунды, четыре, пять... Он смотрел прямо на меня, я видел сквозь прицел его расширенные зрачки, серая кожа подергивалась судорогой нервного тика, он ждал. Восемь, девять секунд...
Дух криво ухмыльнулся и стал подниматься, по-прежнему опираясь на карабин.
Десятая секунда - как команда. Я сжал челюсти одновременно со спусковым крючком автомата. Пули автоматной очереди мгновенно разорвали ему грудь наверное в десяти местах, но я продолжал разряжать рожок до тех пор, пока пыль, поднятая выстрелами не скрыла и каменный проход, и сам труп, бессильно-мертво сползающий вниз.
Все. Я убил его. Именно я - и никто другой. За что? За то, что он убил молодого. И не убил меня. И Ефремова не убил. И еще бог знает кого. Спас. Я. Один.
В раю мне уже не бывать. Это ясно, как божий день. А вот ад мы устроили вечером, когда Ефремов притащил откуда-то празднично блестящую пятилитровую канистру спирта. Но кроме канистры этот психопат приволок еще и тело убитого мною духа.
Теперь этот мертвый дух лежал за палаткой, уставясь в темнеющее облаками небо, все еще открытыми глазами. Его землистое лицо хранило на себе печать насмешливой и даже ехидной злобы.
Я смотрел на свою первую жертву, и чем больше смотрел, тем больше мне становилось не по себе. Что-то странное и страшное было в чертах его лица, даже не азиатского покроя, а скорее европейского. На мгновение мне почудилось, что его глаза внимательно наблюдают за мной, сквозь зрачки забираясь прямо в душу, уже что-то ощупывая холодными скользкими руками...
Голова закружилась. Стремительно и до тошноты. Я даже как будто услышал его голос, такой размеренный и спокойный:
- Вот так, дружок. Познакомились. Теперь я навсегда поселюсь в твоих мозгах, чтобы продолжать жить, жить вместе с тобой...
Над головой откуда-то из недр сгустившихся туч грянул гром, сверкнула молния... Я упал на колени, захлебываясь в своей собственной блевотине и дождевой влаге... Голову вело, еще пара мгновений, и я потерял сознание...
А очнулся от равномерных сильных ударов по щекам. Попробовал открыть слипшиеся веки глаз: Ефремов. Лейтенант не просто дубасил меня пощечинами, вдобавок он еще и громко орал:
- Ты, щенок! Очнись, проснись! Он мертв, просто мертв...
Во дворе кто-то чем-то громыхнул, я действительно очнулся. Взгляд на часы: шесть тридцать две. Надо же, заснул! Ну да ладно, в запасе еще минут сорок. Я на славу хлебнул кофе из термоса, неоднократно покурил и уже только тогда вспомнил о деле.