- Люблю тебя…
…После теплой ванны с ароматической солью как-то полегчало. В висках перестали стучать тысячи крошечных молоточков, сводивших меня с ума. Я набросила на влажное тело халат, прошлепала по коридору и заглянула в комнату. Лешка стоял у окна с зажатым в руке мобильником, и лицо его выражало целую гамму эмоций: растерянность, угрюмость, печаль…
- Что с тобой? Кто звонил? Что случилось? – мой голос почему-то охрип. Сердце болезненно шевельнулось в груди. – Что-то насчет Антона? Новости?
- Н-нет, - он сунул телефон в карман и покачал головой. – Мама звонила. Поругались слегка. Ты же ее знаешь… Пристала, где я, почему снова дома не ночую. Не волнуйся. Все в порядке. Тебе лучше?
- Да, я в норме. Ванна помогла. Пошли спать, а?
Я долго не могла уснуть в ту ночь. Окно было открыто, и в прохладном августовском воздухе уже чувствовалось дыхание осени: горькие нотки тумана, запах дыма и дождя. Лешка мирно посапывал рядом, зарывшись пальцами в мои волосы, а я лежала и смотрела на него. Ершик светлых волос, детские черты, пухлые, невинные губы. В уголках их уже затаилась печаль… Со мной ведь так сложно, Лешка, милый мой мальчик. Я предупреждала. А ты все равно меня любишь. С той же неистовой упрямой силой, с которой я люблю Антона. С такой любовью бороться бесполезно. Противоядия нет… Прости меня, Лешка, и спасибо тебе. Потому что без тебя я бы просто умерла или сошла с ума… Той нежности, что я испытываю к тебе, вполне хватило бы, чтобы прожить с тобой всю жизнь – если бы я сумела забыть Антона. А это невозможно. Так потерявшие зрение люди помнят краски мира и тоскуют о них, не в силах ни забыть, ни вернуть. И жизнь превращается в пытку…
Осторожно высвободившись из теплых Лешкиных рук, я выскользнула на балкон. Через минуту ночь наполнилась тихим, все нарастающим шелестом – пошел дождь. Я высунулась из окна, подставив лицо холодным каплям, ловя их ртом. Теперь все время будут идти дожди, предвестники близкой осени. Быть может, они еще уступят город бабьему лету, хрусткой золотой листве под ногами и ласковому, прощальному солнечному свету… Бабье лето – как счастливая людская старость: тихая, спокойная, безмятежно-грустная… Такую я бы выбрала для себя. Дожди, эти небесные слезы – для молодых. Потому что старики не должны плакать.
Дождь льет, льет, льет, и не видно ему края.
Мы погрустим с ним вдвоем
У слепого окна… **
Где то ты сейчас, любимый?..
* * *
Я поскандалила с начальником, а в наказание обрела свободу. В смысле, меня уволили. И я шла по мокрому тротуару, вдоль заплаканных витрин, и тихо улыбалась сама себе. Я была собой довольна. Больше я никому не позволю себя унижать. Все. Хватит. А деньги… Что-нибудь придумаю. Не пропаду.
В большой луже на углу моего дома сидел и плакал грязный щенок. Именно плакал. Тонко, жалобно и уже бессильно, без надежды на сострадание скулил. Редкие прохожие спешили мимо, не оглядываясь – с такой жизнью не до брошенных щенят. Самим завыть впору.
- Ну, не плачь, маленький. – я опустилась на корточки, взяла в ладони холодную и мокрую щенячью мордаху. Круглые карие глаза смотрели затравленно, но хвостик пару раз с надеждой дернулся. Осознав, что к нему наконец проявили интерес, лохматый бродяжка заскулил еще отчаяннее.
- Ладно, - сдалась я тут же. – Надеюсь, Блэки не будет против…
Что-то теряешь, что-то находишь. Так всегда бывает. И чаще всего находка оказывается на несколько порядков ценнее утраты. Я потеряла работу, которую ненавидела, но взамен в моем доме появилась еще одна маленькая теплая жизнь.
«Теплая жизнь», отмытая и расчесанная, вовсю прихлебывала из миски, когда пришел вымокший до нитки Лешка. Блэки черной тенью метнулся к нему из-под дивана – жаловаться.
- Меня уволили, - сообщила я Лешке после долгого-долгого поцелуя в мокрые, холодные губы. – А это Бимка. Теперь он тут живет.
- Я рад, - просто сказал он.
Приходилось вставать с утра пораньше, чтобы выгулять Бимку. Лешка уходил на работу – помогал отцу в автосервисе – а я плелась в тихий и сонный двор, плюхалась на детскую карусель и мрачно курила, пока щенок исследовал окрестности. Время от времени он поднимал из травы мордочку, чтобы встревоженно оглядеться: боялся, что я его брошу. Убедившись, что я по-прежнему на месте, Бимка салютовал мне хвостом и продолжал пробежку по зарослям.