- Смотри, - он сунул мне фотку, на которой мы с ним сидели в обнимку на веранде. – Неплохо вышло. Немного засветилась, правда…
Я пригляделась – действительно, над нашими с Лешкой головами словно зависло какое-то светящееся пятнышко. Перебрала остальные фотографии – почти на половине из них то же самое. Странное пятно белого света со смутными очертаниями мужской фигуры. Похолодев, я резко оттолкнула от себя ворох фоток, спрятала лицо в подушке.
- Ну ты чего, Кир? – Лешкина теплая ладонь легла мне на плечо, затормошила. Я зло толкнула его локтем в бок.
- Не трогай меня!
- Да что с тобой происходит, можешь ты мне сказать?!
- Мы не должны быть вместе.
- Почему? Из-за этого твоего Антона?
- Нет! – я задыхалась. – Его больше нет… Но ты слишком маленький, ты совсем еще ребенок, Леша! Нельзя нам быть вместе, у нас просто нет будущего, поймешь ты это или нет?
- Дурь! Дурь какая-то! – он увернулся, когда я потянулась погладить его по щеке, отодвинулся на край кровати. – Зачем все усложнять? Зачем заглядывать в будущее, когда можно жить настоящим, сегодняшним днем? Тебе ведь хорошо со мной…
- Очень хорошо. Но это не любовь, Лешка…
В смерти нет ничего романтичного. Смерть – это холод, пустота и непонимание. Непонятно, отчего так все случилось, куда делась теплившаяся в родном теле душа, как жить дальше. Жалко не того, кто ушел, но того, кто остался. Ибо теперь ему суждено жить на свете в еще большем одиночестве, с демонами, плачущими в темноте под шум нескончаемого дождя.
Когда умер от лейкемии мой двоюродный брат Олежка, мне было двенадцать. На похоронах все плакали, а я недоумевала – неподвижное, холодное как лед, иссохшее тело в гробу никак не могло быть человеком, который катал меня на качелях, читал мне сказки и умел утешить, как никто другой, в самый горький и темный час. И тогда, наверное, я впервые поняла, что такое смерть. Смерть – это когда больше никогда не поговоришь с человеком, не увидишь его, не обнимешь, не скажешь: «Прости меня». Потому что этого человека больше нет. И остается только верить, что душа, которая любила тебя в этом мире, счастлива где-то в другом.
Если бы я увидела тебя лежащим в гробу, умерла бы на месте. От разрыва сердца. Я пробовала представить тебя мертвым – но это было больно, невыносимо больно. «Антона больше нет», - звучал в ушах голос твоего друга, снова и снова, а я слушала и не верила.
По ночам, когда заблудившийся дождь стучал в окна, я лежала без сна под одеялом, гладила Блэки и думала о тебе. Больше всего на свете я жалела о том, что так мало знала о твоей жизни. Да, я знала все твои привычки, любимые вещи, мечты и желания, но понятия не имела обо всем том, чем ты жил до встречи со мной. Как погибли твои родители, почему в шестнадцать лет ты сбежал из тетиного дома, где и когда встретил Алису, которую так любил… Чем зарабатывал на жизнь, в конце концов. Теперь ты никогда мне об этом не расскажешь, верно? Милый… я могу выпить много-много снотворного, уснуть, а потом проснуться… Я выйду из дома, а там, под дождем, будешь ждать ты; ты возьмешь меня за руку и поведешь в ночь, и я смогу остаться с тобой навсегда. И мы будем разговаривать обо всем на свете. Но… где-то там, за чертой дождя, спит в своей теплой постели мальчик Леша и улыбается снам обо мне. И рука, потянувшаяся к баночке снотворного, замирает. Тихо, сонно шуршит за окнами нескончаемая вода, безмятежно мурлычет кот, и все в мире прекрасно. Я засыпаю с привкусом слез на губах, а одинокая тень растворяется в ночи…
Мы уходим, уходим, уходим…
По тропе дождя.
За ту грань, где не слышно мелодий
И свернуть нельзя.
Неизбежно погаснут свечи,
Сколько их ни жги.
О душе, уходящей в вечность,
Память сбереги.
Пусть не буду тебе я сниться,
Берега свои
Ищут все одинокие птицы -
Ты не плачь о них.
Мы уходим. Грустить не надо -
В сердце страха нет.
Растворяясь в лучах заката,
Я сама – как свет.
На душе, точно груз, усталость.