А ту мысль, что подкинул мне следователь, нужно обдумать — в СБ знали о том, что я довольно опытный водитель? И что тут такого, что это значит? Сейчас голова не варит… бесполезно даже пытаться напрягать проклятые извилины, они отказываются работать.
Глава 20
Я считала, что вполне адекватна во всех вопросах кроме тех, которые связаны с Георгием Страшным. В остальном как будто вела себя и рассуждала, как разумный взрослый человек. Но оказалось, что не совсем так. Были и еще люди, способные вывести меня из состояния равновесия.
Через пару дней после того, как я познакомилась с Одеттой, позвонила мама. Перед этим мы с ней все так же регулярно обменивались несколькими словами пару раз в месяц. А тогда она сказала, что сейчас находится здесь — в нашем городе.
— Можно я подъеду к вам, Катя? Я очень хочу увидеть тебя, — просила она. А я вспомнила, что творилось в нашем доме в тот день, когда она уходила окончательно. То, что делалось с папой… серое лицо бабушки, свой ступор — полную бесчувственность. Мне было до такой степени все равно на нее… только тупой страх за папу. И почему-то я совсем не боялась за бабушку. Когда кому-то в семье было плохо, всегда выручала она — поддерживала морально, лечила, колола, готовила, помогала. Как-то даже не приходило в голову, что помощь неожиданно может понадобиться именно ей. Я совсем не ожидала, что это ее увезут на скорой с сердечным приступом. И что папа так сильно испугается за нее, что частично вынырнет из своего отчаянья и возьмет себя в руки. Я очень хорошо помнила тот день, а потому ответила честно:
— Бабушка не пустит тебя в свой дом, мама. Если хочешь, давай встретимся в кафе.
Она ждала меня на улице — такая же собранная, отстраненная внешне, как и почти всегда. Сильно похудевшая, в незнакомой красивой шубке по колено и с капюшоном, с гладко зачесанными и собранными в узел на затылке роскошными каштановыми волосами, на высоких каблуках… мы оказались одного роста, когда я подошла. Мои метр семьдесят и ее метр шестьдесят уровнялись этими каблуками.
— Катя… ты стала такой взрослой… Зачем ты обрезала косу, ты же так любила ее? — протянула она руку к моим волосам, а я дернулась в сторону. Совершенно нечаянная, неконтролируемая реакция — как будто ушла от чего-то опасного, от того что может причинить боль, как нож или бритва. Я не хотела обижать ее но, конечно же, обидела. Она прикусила губу, но улыбнулась — у мамы всегда была железная выдержка. Это папа был легким в общении, очень эмоциональным человеком и, наверное — чувствительным романтиком, а она — очень рассудочной и сдержанной. Мы никогда не бегали и не бесились с ней так, как с ним. В самом раннем детстве я не висела на ней мартышкой, зацеловывая щеки, как на папе. Хотя и сказать, что она не любила меня, я тоже не могла бы — это не было бы правдой. Ее забота обо мне и доброе отношение были сдержанными, но они всегда были.
Я думала иногда — а не для мамы ли я старалась вести себя по-взрослому, только-только научившись контролировать свое поведение? Послушно смотрела, а потом и читала книжки, уединялась с развивающими играми, которые приносила мне она. Именно она учила меня, как нужно правильно говорить, как вести себя, чтобы не выглядеть смешной в глазах других людей. Это она, а не папа, научила меня читать и считать. Но никогда мы с ней не сидели, обнявшись, как с бабушкой, не плакали вдвоем над мультиками и фильмами и не делились самыми тайными мыслями. Мне в голову не пришло бы грузить ее детскими глупостями — для этого у меня всегда была бабушка. А мама до некоторых пор являлась главным авторитетом, я всегда старалась соответствовать ее ожиданиям — в поведении, учебе.
Она была очень сильной женщиной, настолько сильной, что легко смогла уничтожить семью, почти сломала папу, почти убила бабушку, отвратила от беззаботной жизни меня, заставив искать спасение в учебе и книгах. Папа был прав, я только сейчас отчетливо поняла это — на меня очень сильно повлияло то, что происходило в нашей семье. А теперь она опять была здесь.
— Ты не видела меня почти пять лет. Так что само собой — я выросла. Изменилась не только прическа.