Теплый, с какого–то океана занесенный ветер не остывал даже к ночи. И поэтому лужи не замерзали, отряд мог идти бесшумно.
В проволочных заграждениях и ажурных трубах спирали Бруно саперы заранее прорезали проходы. Но каждую пядь прохода приходилось просматривать и прощупывать заново: враг мог с вечера обнаружить проход и, не заделывая его, установить на троне минные ловушки.
Продвигались по одному. Пока один полз, другие лежали, прилипнув к влажной земле, вслушиваясь. Достаточно одного неловкого движения, чтобы вся тишина треснула и обрушилась огнем.
Дно извилистой балки служило лучшим скрытым подступом к кустарнику, где был назначен рубеж скопления. Но так могли думать и враги. И Колобухин повел бойцов не по балке, а по брошенным, оползшим, старым окопам, наполненным тяжелой талой водой.
Брели, склонившись, прижимаясь грудью к воде, и, если у кого всплескивало под ногой, все останавливались и ждали.
В кустарнике сохранился снег. Он был почти сухим, и люди лежали на этом снегу в мокрой одежде.
Колобухин, оставаясь верным себе, произнес едва слышно:
— Продукты здесь хорошо хранить, не испортятся. Как в леднике.
Потом он вынул фонарь со стеклом, заклеенным черной бумагой. Бумага в одном месте была проколота булавкой, и узкий, как паутина, луч повис на циферблате часов.
— Вот немного остынете, — сказал Колобухин, — и скоро начнем.
Все произошло именно так, как рассчитал Колобухин.
В момент переноса огня в глубину бойцы пробрались в немецкие траншеи. Саперы взорвали два бетонированных дота вместе с гарнизонами. В изгибах ходов сообщения стали автоматчики. В колодцы для сброса воды залезли бойцы, которые должны были пропустить мимо себя врагов и бить им в спины гранатами. Два ручных пулемета и один немецкий станковый выставили наружу, чтобы вести огонь, если фашисты попытаются вылезать из ходов сообщения.
Схватка была короткой, кровавой и очень ожесточенной.
На следующий день нам удалось повидать место боя. В тесных и длинных канавах протекала вода. Отвесные стены канав были иссечены бороздами пуль; в тех местах, где рвались гранаты, земля оползла, и из нее торчали обломки креплений. На дне канав лежали трупы вражеских солдат. Их было много.
Вечером мы увидели Колобухина с его бойцами у танкистов. Похлопывая ладонью по броне танка, Колобухин небрежно говорил:
— Из него видимость куцая, да и сам заметен, как амбар какой–нибудь. — И, оглядываясь на своих бойцов, он подмигнул и добавил: — Разве что по пути, потому можем к вам попроситься, а так ни в жизнь.
Высокий черный танкист, пытаясь скрыть обиду напускным равнодушием, сказал:
— Вы только бечевками привяжитесь: растрясем по дороге, потом езди, собирай вас.
— Веревки мы захватим обязательно, — в тон ему ответил Колобухин, — если завязнете, чтобы было чем вас вытянуть.
Но хотя так, внешне язвительно, и разговаривали друг с другом эти представители разного вида оружия, мы догадались, что Колобухин опять что–то затеял.
И верно. На рассвете он посадил своих бойцов на эти грозные машины и пошел в ответственную операцию по спутанным тылам врага, чтоб в неразрывном и дружеском взаимодействии с танкистами снова нанести смертельный удар в ближнем и неотвратимом бою.
1943
Битва на рубеже
Небо скрежещет. Этот звук заполняет собой все. Клокочущий, металлический, он делает пространство тесным, воздух плотным.
И когда открываешь дверцу машины и глядишь вверх, видишь битву в воздухе, то кажется: она потому происходит там, что стало мало места на земле.
Гудящие клубки — наши истребители, они сражаются с «мессерами»… А под ними почти одновременно, почти параллельно навстречу друг другу плывут тяжелые эшелоны наших и немецких бомбардировщиков. Бомбы немцев рвутся на нашей земле, наши бомбы рвутся на земле немцев. Черные стены разрывов медленно сближаются. И между этими стенами идет бой — в траншеях, в блиндажах на линии немецкой обороны.
Кругом обломанный лес. Вместо ветвей из стволов торчит только щепа. Горячие черные воронки. Сгоревшие машины. Расколотые танки. Изуродованная земля. Трупы с вздутыми животами.
Лопающийся хруст рвущихся снарядов раздается то сзади, то впереди, то сбоку. Бой на опушке леса. По дороге, прорубленной в лесу, идут тяжелые машины с боеприпасами. У одной ветровое стекло пробито частыми круглыми дырами — следы нападения «мессершмитта». В прицепе за «студебеккером» катится колесница походной кухни с трубой, как на паровозе Стефенсона. Повар, открыв крышку котла, размешивает варево.