Зина Пеночкина долго писала лектору записку, но у нее все не получалось, и она разорвала записку.
После того как лектор ответил на записки, которые он считал благоразумными, он сам задал присутствующим вопрос: как ближе пройти к Дому приезжих, собрал газетные вырезки в портфель и удалился с озабоченным выражением лица, подрагивая полными, как ягодицы младенца, щеками.
Марченко предложил пойти поужинать в столовую–ресторан. Пеночкина воскликнула с отвращением:
— Нет, туда ни за что!
Капа заявила гордо:
— Я матери отослала почти всю получку, а на чужие не желаю питаться.
Изольда предложила:
— Я могу одолжить, пожалуйста.
Зайцев сказал, что на ночь много есть вредно.
— Ты правильник! — рассердился Марченко.
— Просто я считаю, каждый человек обязан продлевать свою жизнь, — сказал Зайцев, — и при коммунизме вполне нормально будет жить до ста пятидесяти.
— Подумаешь! — воскликнула Зина. — Разведут стариков, тоже мне достижение!
— У Гомера, — сухо произнес Зайцев, — есть описание, как старик перепрыгивал через лошадь с помощью копья.
— Может, он какой–нибудь бывший чемпион был. А конь не настоящий, а пони. Писатели всегда чего–нибудь преувеличивают.
— Классики не искажают фактов.
— Но он же слепой был, как же он это увидел?
— Он ослеп потом и в зрелом возрасте пользовался старым материалом действительности, который запомнил, когда был зрячим.
— Витька! — расхохоталась Пеночкина. — Ты прямо вроде патефона, по голосу с этим лектором одинаковый.
Зайцев обиделся и смолк.
Марченко произнес задумчиво:
— Конечно, выучиться вежливости и стать вроде Шпаковского можно. Но разве только с этим в коммунизм принимать будут?
— А ты какой показатель считаешь главным? — поинтересовалась Капа.
— Геройство, — угрюмо объявил Марченко.
— А умереть вовсе не страшно, если это для других надо, — заявила Пеночкина.
— Нет, страшно, — сказала Изольда.
Зайцев испугался за Безуглову и, чтобы пресечь разговор на эту тему, сказал:
— Для меня самый главный показатель — это готовность человека целиком отдать себя служению родине!
— Ты, Витька, всегда так говоришь, будто ты один за Советскую власть! — сердито упрекнул Марченко.
— А мне нравится, когда люди говорят возвышенно, — заступилась Подгорная. — И нечего нам стесняться возвышенного.
— Я считаю, Виктор прав, — вмешалась Изольда. — Каждый должен гореть на работе, все равно как первый спутник, который сгорел на работе для всего человечества.
— Красиво выражаешься, — подзадорил Марченко. — Вроде Виктора.
— Красиво сказать легче, — тихо произнесла Изольда, — просто говорить — самое трудное.
— А отчего у тебя всегда глаза такие душераздирающие?
— Не знаю.
— Вот! — задорно объявил Марченко. — Смотрю я на тебя и на Капитолину и не знаю, в какую из вас в первую очередь надо влюбиться.
— Можешь с Зайцевым посоветоваться: он среди нас самый умный!
— Ну, пошел молоть! — рассердился тот.
— А я сейчас одну тайну выдам, — пригрозил Марченко. — Видел тебя с букетом, а потом гляжу, этот же букет у Капочки с Зиночкой. Стоит он в тухлой воде, весь сгнивший, поскольку хозяйки находились в командировке. Но главная загвоздка — их две, а букет один. А ты человек целеустремленный, кому же букет предназначался персонально?
Капа возмутилась:
— Ну что ты пристал к Виктору!
— Ага, попалась! — торжествующе воскликнул Марченко и спросил Зину: — А ты чего так хохочешь? Ничего тут смешного нет.
— Я смеюсь не потому, что мне весело, — призналась печально Зиночка, — а потому, что ужасно нервная. На все стала реагировать только смехом.
Изольда сняла платок с головы. На ворох ее сверкающих волос стали падать влажные хлопья снега.
— Надень, простудишься, — сказал ей Марченко.
Она обернулась.
— Ты зачем сказал, когда мы сюда шли, что идешь по моим теплым следам, и нарочно плелся сзади, чтобы наступать на них, и говорил, что от этого тебе становится теплее?
— Ну, просто так, — смутился Марченко. — Чтобы веселее было идти.