Он улыбался и смотрел на меня — не мое отражение, а меня самого, - с гордостью. Одна рука его лежала на моем плече (я даже прикоснулся к нему, чтобы убедиться — никто не стоит позади меня), другой он ласково обнимал маму, светящуюся от счастья. А рядом стояли бабушка и дедушка, тоже гордые и счастливые, и дядя там был, вовсе не седой и рано состарившийся после Азкабана, а лишь чуть старше папы с виду, как и должно было быть... со своим крестником, кстати. И еще, и еще люди... Я узнавал прабабушек и прадедушек, дядьев и тетушек — Блэки были многочисленным родом!
«Были», - вспомнил я. Из наследников рода остались только дядя и я. Но дядя выжжен с родового гобелена, и даже если у него будут дети, первенство все равно у меня, пусть мой отец и младший из братьев. Это у магглов такие вещи еще можно оспорить, а у волшебников... решает магия.
Я присмотрелся внимательнее. Да, папа выглядел очень гордым мною и моими успехами, надо полагать. И еще... самодовольным.
Вот оно. Ни на одной из колдографий у него не было такого выражения лица, он всегда был очень сдержан, и даже если улыбался, в общем-то, искренне, взгляд оставался серьезным. И я не мог представить, чтобы он вот так обнял маму не наедине: это было неприлично, в конце концов, даже при родственниках!
И бабушка не стала бы нежно улыбаться дяде, выходки которого стоили ей многих седых волос. Она любила его по-своему, конечно, но вряд ли бы ласково поцеловала в щеку. Она и меня-то никогда так не целовала...
Про дедушку и говорить нечего: представить его вот таким блаженно-умиротворенным я попросту не мог.
И счастливо улыбающийся дядя... Он давно разучился так улыбаться. Мама — да, мама могла бы смотреть на отца вот такими сияющими глазами, но и то выглядело это как-то... слишком. Слишком выразительно, слишком преданно, слишком восторженно...
Это были какие-то болванчики, куклы, театральные актеры, но не мои родные!
Я протянул руку и коснулся холодного стекла. Мое отражение сделало то же самое, но я смотрел не на него, на отца. Показалось мне, или выражение его лица изменилось? Может, просто игра теней? Но нет, в самом деле — улыбка пропала, возле губ появилась точно такая же жесткая складка, какая была у него уже в юности, исчезло самодовольное выражение лица. И еще — он едва заметно покачал головой.
-Я знал, что это не вы, - едва слышно сказал я отражению. - Очень уж слащавая картинка для того, чтобы быть правдой. Меня такой не обманешь.
«В самом деле?» - словно спросили отражения, и мама крепче обняла второго меня. Там, в зазеркалье, нас не разлучали, она вышла замуж за папу и жила с ним и со мною, и...
Отец пристально смотрел мне в глаза, и я вдруг понял, что это в нём я отражаюсь, а вовсе не в мальчике... Он едва заметно кивнул, поправил лацкан, и я на мгновение увидел на его груди большой золотой медальон. Такого не было у него ни на одной колдографии, да и в доме он мне не попадался... На орден он никак не походил, как украшение - не вязался со строгим костюмом, так зачем он у папы?
Медальон мелькнул и исчез, а сахарная семья в отражении заулыбалась с новой силой, так, что мне вдруг захотелось прижаться к стеклу, войти в него, очутиться в зазеркалье, обнять их всех по-настоящему...
«И кто тут рассуждал о коварстве зеркал?» - мелькнуло у меня в голове, и я отшатнулся, едва не опрокинув некстати подвернувшийся стул. И, не успев задуматься, что делаю, я схватил этот стул за спинку и что было силы швырнул его в зеркало...
От звона и грохота, по-моему, должен был подскочить весь замок. Меня осыпало стеклянным крошевом — оно полетело в стороны, когда я встряхнул головой. Хорошо, в глаза не попало и лицо не порезало, а то хорош бы я был!
«Порча школьного имущества», - заметил внутренний голос, но я его проигнорировал. Может быть, я просто зашел в пустой класс и случайно врезался в это зеркало, подумаешь... Не нужно оставлять такие вещи без присмотра, если они действительно ценны!
Я осторожно прошел к двери, ступая по стеклам — крупные осколки лопались у меня под ногами. Починить зеркало не вышло — оно не реагировало на известные мне заклинания, значит, точно было зачарованным. Обычное-то я бы привел в порядок в мгновение ока.
Когда я уже взялся за ручку двери и оглянулся, мне почудилось, что в одном из чудом удержавшихся в раме осколков мелькнула папина улыбка. Настоящая. Именно такая, с какой он мог бы сказать мне «ты поступил правильно». Этого было мне вполне достаточно... Ну, почти. Я не удержался и забрал этот осколок с собой, хотя понимал, что ничего уже в нем не увижу, да и не собирался особенно всматриваться: даже разрушенные, такие вещи могут быть опасны. Тем более, следовало показать осколок дедушке!