В последние дни, объяснил Лопайне, неизвестный абонент от имени неизвестного продавца, приславшего ему картину, несколько раз звонил по телефону и пытался договориться о получении денег за посылку. Однако он ни в какие контакты вступать с неизвестными не желает и передает картину и письма властям.
Сотрудники МУРа хорошо понимали, что коммерсант руководствовался отнюдь не любовью к нашей стране, отказываясь от покупки картины у неизвестного продавца. В годы гражданской войны Лопайне пребывал в Советской России в форме югославского офицера и служил какое-то время в колчаковских войсках. Не зная, кто именно прислал ему картину, намек автора письма на какое-то их знакомство еще «по юнкерству», отказ продавца от предложения Лопайне встретиться — все это его насторожило. Он заподозрил возможность провокации, поэтому и сообщил обо всем происшедшем органам власти не лично, а через итальянскую миссию.
Однако теперь муровцы знали, что картины похищены с целью перепродажи за границу. Это, естественно, прибавило беспокойства за их судьбу. Розыскные мероприятия были активизированы. К поиску пропажи из Музея изящных искусств решено было привлечь общественность. О краже широко оповестили через печать население. Наркомпрос и НКВД обещали солидное вознаграждение тому, кто укажет местонахождение картин. Еще раз самым тщательным образом проверили возможность причастности к преступлению не только профессионалов-рецидивистов музейных воров, но и преступников других квалификаций, а также подозрительных лиц, вращающихся в богемном мире, и художников с темным прошлым.
Но несмотря на целый ряд самых энергичных розыскных мероприятий в Москве и других районах страны, похищенные картины обнаружить не удалось. Не смогли установить и неизвестного, который писал письма Лопайне и разговаривал с ним по телефону.
Время шло, а усилия многих опытных сотрудников МУРа не продвинули раскрытие дела ни на шаг. Лишь через четыре с лишним года наступила развязка в затянувшемся расследовании этого преступления.
В сентябре 1931 года оперативным работникам МУРа стало известно о том, что некто Федорович, часто посещающий бега и азартный игрок в тотализатор, располагает какими-то сведениями о судьбе похищенных в 1927 году из Государственного музея изящных искусств картин. Проиграв на скачках крупную сумму денег, он попросил у приятеля одолжить ему на время рублей триста, сообщив, что скоро у него будет достаточно денег рассчитаться с долгами.
— Откуда? — спросил приятель.
— Наркомпрос и НКВД выплатят мне за картины, которые никак не могут найти. Я им помогу, — самодовольно заявил Федорович.
Претендентом на вознаграждение двух наркоматов заинтересовались. Выяснились интересные детали его биографии. В начале 20-х годов, будучи начальником административно-хозяйственной части курсов переподготовки работников одного из ведомств, Федорович занялся спекуляцией казенной муки. Когда вскрылись эти махинации, его уволили с работы и исключили, или, как тогда говорили, вычистили из партии. Сменив несколько мест работы, он устроился в Наркомат почт и телеграфа. Вскоре был избран секретарем рабочкома электромонтажных мастерских наркомата. В его обязанности входило собирать членские взносы. В момент, когда он попал в поле зрения милиции, рабочий комитет готовился рассматривать дело
«о присвоении Федоровичем членских взносов в сумме 865 рублей и проигрыше их на скачках».
После обстоятельной проверки всех данных Федоровича пригласили в уголовный розыск. Беседовал с ним сам начальник МУРа Л. Вуль. Разговор продолжался более двух часов.
Уже в самом начале беседы Федорович заявил, что лично ему неизвестно, где находятся картины, но его друг, художник Кокорев, однажды признался ему, что знает место их укрытия. Из дальнейших довольно путаных и разноречивых показаний можно было заключить, что Федорович неискренен и что-то утаивает.
Когда Вуль попросил его подробнее рассказать о Кокореве и обстоятельствах, при которых тот говорил о похищенных из Музея изящных искусств произведениях, Федорович рассказал о давнем их знакомстве, еще по учебе в кадетском училище. Потом пути-дороги приятелей разошлись. Но в 1922 году Кокорев вернулся в Москву из Одессы, где учился в художественной школе. Их приятельские отношения возобновились, они вместе посещали ипподром, играли на скачках, много беседовали об искусстве. Как-то, было это в конце 1923 года, Кокорев рассказал ему о ставшем известным факте продажи за границей за крупную сумму денег двух картин Рембрандта, вывезенных нелегально из России.