— Пройдемся немного, подышим.
Машину оставили на дороге, а сами поднялись немного в горку, и тут он спохватился.
— Слушайте, — говорит, — Станислав Михайлович, вы же ни разу не фотографировались.
Точно, я в Вене еще не успел сфотографироваться. Роджерс велел подождать, спустился к машине и вернулся с аппаратом — похож на наш „Киев“, даже чуть больше.
Поставил он меня на обрыве, щелкнул несколько раз, потом говорит:
— Теперь вы меня. Он работает автоматически. Только смотрите в видоискатель и нажимайте.
Пока я разбирался, где там видоискатель, Роджерс исчез, испарился. Буквально через секунду слышу сзади, за спиной, шаги. Оборачиваюсь — двое в серых коротких пальто, в шляпах. Один на русского похож, он и говорит:
— Господин Паскевич, чем вы тут занимаетесь? Кто такие, откуда меня знают — ничего не пойму.
Стою как идиот, а они уже аппарат у меня забирают и говорят: „Идемте с нами“. И берут под локотки.
Спустились с холма на другую сторону — там на поляне большая машина стоит. Один сел за руль, другой со мной на заднем сиденье. И в город. Роджерс словно в воду канул.
Остановились у двухэтажного дома, где-то от центра порядочно. Вводят меня в комнату — на полицейский участок непохоже, хотя телефонов тоже много. За столом толстый человек сидит, листает бумаги. Двое, что меня привезли, поговорили с ним по-немецки, положили на стол фотоаппарат. Он сказал „гут“, и приглашают меня пройти в коридор. Заводят в маленькую комнату — оказалось, фотолаборатория. Толстый начал со мной говорить через того, который по-русски понимает. Спрашивает:
— Это ваш аппарат?
— Нет, — отвечаю, — он принадлежит мистеру Роджерсу.
— Но вас задержали с этим аппаратом в руках.
— Его дал мне Роджерс.
— Кто такой этот господин?
У меня визитная карточка Роджерса была, но там ничего не было сказано, кто он такой, а только телефон. Я дал толстому визитку, он прочел, говорит:
— Хорошо, это мы проверим, а сейчас при вас проявим пленку, посмотрим, что вы снимали.
Тут уж я закричал:
— Ничего я не снимал и ничего не знаю!
А те двое крепко меня под руки взяли — мол, спокойно. И почуял я, что пропадаю окончательно.
В лаборатории, между прочим, был человек, видимо, ждал, но мне в голову еще не приходило тогда, что все заранее подстроено. Извините, но такой вот вахлак, не скоро соображаю.
Пленку проявили быстро. Делать с нее карточки не стали — повесили в шкафчик, она подсохла, и толстый вставил ее в какой-то аппарат и направил луч на стенку.
Смотрю, аэродром, самолеты. Следующий кадр — еще самолеты, но поближе снято.
Толстый через переводчика спрашивает:
— Это… — Вот забыл: то ли Унебург или Шунебург он спросил, но какой-то „бург“ — это точно. Я из рук рванулся, но держали меня прочно. Кричу опять:
— Ничего я не снимал! Аппарат не мой!
Толстый крутит пленку дальше, вижу какой-то высокий забор с колючкой.
— А это что? — спрашивают.
Я понял, к чему все это, разобрался в конце концов. Говорю:
— Сволочи вы и провокаторы.
Они свет верхний зажгли, проектор выключили. А этот, что по-русски говорит, скалится мне в глаза:
— Попались вы, господин Паскевич, и не притворяйтесь овцой. Вы советский агент.
…Помню, у меня тогда какое-то непонятное состояние было. Все вроде бы шиворот-навыворот. Виноватым себя чувствовал — и перед женой с дочкой, и перед товарищами, и вообще перед своей страной. Нечистым себя считал. А тут вдруг такой поворот: я агент… Трудно передать, что в голове творилось. Полная ерунда. Перемешалось все, и был я телок телком, бери голыми руками.
Возвращаемся назад, а в той большой комнате полным-полно народу — корреспонденты. Кто с корточек снимает, а кто даже лежа, с полу. Потом их быстро убрали.
— Завтра все будет в газетах, господин Паскевич, — говорит толстяк.
И тут я в первый раз вспомнил: ведь есть же в Вене наше посольство. Пойти туда…
Но у них, конечно, все было предусмотрено, в том числе посольство. Толстый говорит:
— Мы вас задержим, пока не выясним вашу личность. Кто знает вас в Вене?
Отвечаю:
— Мой брат Паскевич, Роджерс. — Про Фанни умолчал: она же служанка.
Меня отвели в соседнюю комнату. Комната обычная, только решетки на окнах.
Не помню, сколько времени прошло, — входит толстый и с ним Роджерс. У Роджерса лицо было совсем другое, я его еле узнал. Злой и серьезный он был.