« Беседы о Дубне научной»
Перед вами фрагменты книги, которая составлена из газетных публикаций. Впервые они увидели свет в еженедельнике «Дубна: наука, содружество, прогресс», который выходит в Объединенном институте ядерных исследований (ОИЯИ) – международной межправительственной организации, основанной в Дубне в 1956 году.
Автора публикаций – Евгения Молчанова – со времени окончания им журфака МГУ занимали две темы: наука и пресса; наука и общество.
Первая – поскольку он работал в газете научного центра. Вторая – поскольку нельзя быть от него (от общества) свободным.
Приводимые нами фрагменты относятся к 80-м годам. В ту пору журналисты еженедельника искали рубрики, компенсирующие «отработку» – подготовку дежурных материалов, служивших на потребу дня. Известно, что в советские годы многие талантливые писатели и журналисты находили единственно приемлемой для себя проблематикой научное творчество. Прошли годы, но и сейчас в этих строчках живут люди, обещающие нам, что время, отданное неустанным занятиям истинным творчеством, прорастает в будущем.
Двадцать лет автор книги, которую мы сегодня представляем нашим читателям, работает для этого. Как, например, в одном из последних интервью, в котором прозвучали такие слова его собеседника, вице-директора ОИЯИ профессора А.Н. Сисакяна:
«Мы не раз повторяем, что наука сближает народы, и это имеет гораздо более глубокий смысл, чем просто факты из истории Дубны или ЦЕРН. Законы природы открывали и мусульмане, и иудеи, и индуисты, и буддисты, и христиане, и законы эти одинаковы для всех. Через это, может быть, можно прийти к цивилизованному объединенному обществу, которое, сохраняя свои традиции как элемент культуры, тем не менее по основным позициям найдет общий язык. Поэтому науку тоже стоит холить и лелеять».
Евгений Молчанов
Данин (из главы «Сталкеры «странного мира»»)
Сначала я услышал на одном из заседаний студии молодых публицистов «Зеленая лампа» в редакции журнала «Юность» рассказ Данина о научнохудожественной литературе. Потом встретился с писателем в его рабочем кабинете, и мы долго говорили о нелегком хлебе популяризатора…
На большом, темного дерева письменном столе – книги, папки с материалами, футляры из-под очков, курительные трубки. Вдоль стен – полки с книгами и несколько портретов: фотографии Эйнштейна, Бора, Мейерхольда, портрет Маяковского с черным лохматым Щеном, в такой же рамке – Пастернак. Картина, напоминающая пейзажи Гогена, – подарил один способный математик. Книги из серии «Жизнь замечательных людей», издания по истории, философии, искусству и научные монографии сошлись здесь так же просто, как люди на корабле, отправляющемся в дальнее плавание…
Мы начинаем беседу с последней (тогда) работы Даниила Семеновича – в 1981 году в издательстве «Знание» в серии «Жизнь замечательных идей» вышла его книга «Вероятностный мир».
– В центре этой небольшой книги – не столько физика, сколько человек науки с его эмоциями, психологическая сторона исканий ученых,, атмосфера поиска, драматизм и поэзия этого труда. Дважды в жизни мне посчастливилось работать в Копенгагене – в архиве Бора. Я имел свободный доступ к уникальным документам истории квантовой физики. Познакомился с неопубликованными материалами, которые касались процесса творчества ученых, рассказывали о том, как они взбирались на свои вершины, как приходили к уникальным результатам…
– К «своему океану», как писали вы в «Резерфорде»? – «Вся жизнь замечательного человека – это тяготение к океану…». За точность цитирования, конечно, не ручаюсь…
– Цитата точная. Да, когда я работал над жизнеописаниями «Резерфорд» и «Бор», у меня появился вкус к рассказу о человеке. Научно-художественная литература невозможна без этого. Люди – носители страстей, исканий, борьбы и поэзии науки. И они волей-неволей становятся объектом изображения.
Книга о физике и физиках – «Неизбежность странного мира» – была попыткой рассказать о науке как о драме идей. (Выражение самого Эйнштейна!) Соединение драмы идей и драмы людей легло в основу рассказов, многие из которых и сегодня еще выглядят современными. А написал я эту книгу, во-первых, потому что я по образованию физик, а, во-вторых, тогда, на рубеже 60-х годов, всех – и меня в том числе – очень волновала современная физика, она вызывала особый общественный интерес – волновала и страшила одновременно…
Но ничто не держится слишком долго. Увял и острый интерес к физике и физикам. Зато расцвел интерес к биологии с ее огромными достижениями. Ведь в генетике произошла подлинная революция. Возродился и особый, легко объяснимый интерес к гуманитарным наукам.
– Чем, с вашей точки зрения, научно-популярная литература отличается от научно-художественной?
– Научно-популярная литература всегда предполагает определенный образовательный уровень читателей. Это могут быть школьники. Или студенты. И даже ученые, но из иных областей науки. Так, журнал «Природа» адресуется ученым: популяризует, скажем, физику для нефизиков. но всякий раз предполагает развитое научное мышление.
А научно-художественная литература, как и все искусство слова, адресуется читателю Вообще. Можете ли вы представить себе роман для математиков? Или – поэму для агрономов? Смешно, не так ли? Однако даже для чтения исторической повести необходим известный уровень интеллигентности читателя. Он должен в своем обшем развитии дорасти до предлагаемых ему научно-художественных книг, чтобы понять то, что составляет предмет научных исканий. Но не более того: специальных знаний по истории или физике от него не требуется. Научно-художественная литература хочет рассказывать о том, как делается наука, и хочет показывать человека науки – драматизм его поисков и переживаний. Этим она прокладывает дорогу в душу читателя.
– Даниил Семенович, работая над своими книгами, вы наверняка встречались со многими учеными. Вспомните, пожалуйста, самые памятные для вас встречи.
– Памятны встречи с Ландау, с Таммом, с Тимофеевым-Ресовским… О живых – не говорю… Многое зависело от обстоятельств, при которых такие встречи происходили…
– А бывали необычные обстоятельства?
– Довольно необычно, будучи еще студентом, познакомился я у друзей со Львом Давидовичем Ландау. Был я тогда зеленым юнцом, учился на втором курсе, но имел собственные «теории» о разных вешах. Не понимая масштаба этого человека, я вел себя по-мальчишески вольно, азартно настаивал на каких-то глупостях. Стыдно вспоминать! Ландау был неумолим и высмеивал меня. Теперь-то я знаю, что, когда встречаешься с необыкновенным человеком, лучше побольше молчать и повнимательней слушать.
Большое впечатление производит иногда их совершенно неотразимый способ просто рассказывать о сложнейших ‘вещах. Двадцать с лишним лет собирается в Центральном доме литераторов регулярный семинар «Писатель и современная наука». (Увы – собирался! Так же как отошел в небытие замечательный сборник «Писатели рассказывают о науке», членом редколлегии которого и постоянным автором был Даниил Семенович. – Е.М.). Ландау, Тамм, Тимофеев-Ресовский. Астауров, Энгельгардт и многие другие большие ученые выступали на этом семинаре. И порою писатели зачарованно слушали их мастерские рассказы о весьма мудреных открытиях, учась смелой простоте и выразительности их языка.
Помню, однажды я спросил покойного ныне теоретика А. Компанейца, как «на пальцах» – без формул – объяснить закон сложения скоростей в теории относительности. Он ответил: «Я этого не умею. Все умеет объяснять на пальцах только Яков Борисович Зельдович!». Писатели по меньшей мере дважды убедились, что это правда, когда академик Зельдович рассказыал на нашем семинаре о черных дырах и кварках…
Как-то на одном из наших писательских семинаров И.Е. Тамм рассказывал о расшифровке кода наследственности. Потрясенный этим научным событием, он старался передать прежде всего свое удивление и восхищение открывшимся. Конечно, в отличие, скажем, от квантовой механики, тут можно было легко привлечь в рассказ зримые модели. И все-таки, думается, биологи не рассказали бы так о достигнутом успехе, как это сумел сделать физик-теоретик. Тамму не надо было оглядываться на коллег- генетиков. Они просто не были его коллегами.