Камень противопоставлен стихии — юле. Культура упорядочивает хаос, укрошает стихию, как камень — воду. Но одновременно вода — это то, что служит символом потопа, уничтожения, интерпретируемого в самом широком диапазоне: от неминуемой гибели возгордившегося человека, покусившегося в ничтожестве своем на могущество природы, до гибели как рока.
На первый взгляд, и московская символика может интерпретироваться так же. Дерево рукотворно, огонь хаотичен и неуправляем. Однако в московских мифах огонь обретает небесный смысл, а бесконечные пожары превращаются в наказание за грехи и в справедливое мщение.
Противопоставляя Москву Петербургу, люди наделяют прежние образы новыми текстами и кодами. Деревянная Москва и каменный Петербург — это образы старой и новой Руси. Петербург с его архитектурным единством — признак европейской государственности. Москва с ее разнообразием — стиль первопрестольной в разностилье, — как бесспорное проявление национального духа и уклада жизни.
Далее в развитии образов чрезвычайно важным становится отношение к «деревянной» Москве и «каменному» Петербургу. Рукотворность, «искусственность» Петербурга породили осмысление петербургского пространства как театрального. Театральность Петербурга — в постоянном разделении города на сценическую «официальную часть» и на зрительный зал. И потому — «обвинение» в неискренности, ирреальности, призрачности.
Москва при всей своей экзотике подчеркнуто нетеатральна, естественна. Москва святая, благовестная, она раздольна, широка, многоцветна, пьяна и патриархальна. Москва — матушка, всегда приютит, обогреет, умилосердствует. В чиновной Северной Пальмире все во фрунт, все в гербовых пуговицах, все строго. В старой столице — проще, «расстегнутее». Впрочем, и Петербург не остается в накладе, «обвиняя» Москву в невежестве, аляповатости, кликушестве, суеверности, беспробудном пьянстве и т.д.
Этот спор имеет множество оттенков, отражавших общественные настроения. Вот Лермонтов, истый москвич:
Увы! Как скучен этот город,
С своим туманом и водой!
Куда не взглянешь, красный ворот,
Как шиш торчит перед тобой;
Нет милых сплетен — все сурово,
Закон сидит на лбу людей;
Все удивительно и ново —
А нет не пошлых новостей!
Доволен каждый сам собою,
Не беспокоясь о других,
И что у нас зовут душою,
То без названия у них!..
Известна оппозиционность «обиженной» Москвы, которая взирала на Петербург, как на незаконнорожденное и неблагодарное чадо, узурпировавшее ее наследственные права. Подобно тому как первенствующее дворянское сословие, имеющее все права, кроме политических, в лице лучших своих представителей восполняло свое бесправие обостренным отношением к личной чести и достоинству, так и Москва своим «ворчанием» выказывала общественное недовольство правящим Петербургом.
Был ли с того результат? Или в самом деле все выливалось в пустые толки и болтовню? Теперь ясно, что не под одни только орудийные громы на Сенатской площади формировалась оппозиция самодержавному строю. Она вызревала и в московских салонах, в атмосфере критики и неудовлетворенности действиями властей. Оппозиционность эта была разной закваски. Но понятно, например, что российский либерализм славянофильского оттенка лучше рос на московской почве и куда хуже — на петербургской. «Москва по сердцу — не по идеям — всегда была либеральной» — заметил в 1926 году Г.П. Федоров.
Петербургом Петр отвергал Москву и все то, что она собой символизировала. Но настолько ли глубок был разрыв, как это принято считать?
Прежде всего, следует напомнить о такой особенности русской истории, как последовательная смена политических центров, совпадающих с важнейшими этапами политического развития. Киевская Русь. Владимирская Русь. Московская Русь. Московское царство. Огромное значение символа, знака, какой приобретала столица на каждом этапе истории, оборачивался необходимостью в смене этого знака. Внешне это воспринималось как ритуальное очищение, освобождение от груза прошлого, без чего невозможно дальнейшее движение. Но в этой новизне уже была своя устойчивая традиция: движение при условии смены столиц. Так что при всей внешней парадоксальности Петр со своим отрицающим Москву Петербургом выступает как традиционалист.
Конечно, едва ли сам Петр согласился бы с подобным определением. Он ощущал себя преобразователем, создателем совсем иной России. С самого начала строительства Петербурга царь стремился придать ему особый образ.