Непривычность такого решения не должна нас особо шокировать. Теперь-то мы знаем, что психологии, успешно практикующей, может служить язык и астрологии, и психоанализа или какой-нибудь акупунктуры, добирающейся до психики человека по точкам китайского меридиана. Что же касается нашей официальной, академической, то есть «научной» психологии, то она, став крысиной (в Америке) или шаманской (в Европе), давно утратила из виду этот старинный предмет — психе.
А при Кеплере душа еще оставалась предметом житейского обихода. Другое дело, что он посетил наш мир в момент его радикальной перестройки, когда человек переставал узнавать в космосе строй своей души. Платон знает, каков космос; его копию он называет душой. Кеплер не знает, каков космос, традиционный уже разрушен, новый еще не построен. Поэтому ему ничего не остается, как занять позицию Платонова демиурга. Имея образцом лишь собственную душу, очертить по ее контурам форму нового, эллиптического космоса и установить первый его закон. И сделать это тогда, когда предчувствие этих законов отнюдь не носилось в воздухе, как во времена Ньютона, вынужденного ревностно защищать свое первенство от соперников: среди современников Кеплер был безнадежно одинок.
О чем бы человек ни рассказывал, он рассказывает и о себе. Трудно допустить, чтобы нечто подобное происходило и в науке. Но нельзя не заметить и другого — совершенно парадоксального — обстоятельства: «внешним миром» Эйнштейн называет то же, что Августин — «внутренним». Каждому из них предстоит великой «загадкой» одна и та же «бездна», только один называет ее «внешней», а другой — «внутренней». Не эта ли инверсия, если над ней поразмыслить, станет ключом к «великому объединению» естественнонаучного и гуманитарного знания?
В одну эпоху, называемую нами «мрачным средневековьем», лучшие умы отдавались познанию души. В другую, именуемую «просвещенным» Новым временем, они переключились на познание природы. И те. и другие одинаково истово противопоставляли свои предметы друг другу. Но действительно ли они исключают друг друга? Правдоподобнее допустить, что «фундаментальный» объект лучших умов человечества всегда один.
Из квантовой физики мы узнали, что последний (элементарный) объект естествознания сам по себе один, но вызванный на одну сцену, он выглядит волной, вызванный на другую — частицей. Так, может, и в исторических превращениях фундаментального объекта дело обстоит так же? Не служит ли сама история экспериментом, связанным неким принципом неопределенности и, значит, дополнительности? Тут можно воспроизвести всю логику рассуждений Нильса Бора, поменяв лабораторную сцену на историческую.
Разумеется, ставить проблему «синтеза» подобным образом можно лишь при условии, если культуры Среднего и Нового времени признать равноценными, то есть учесть, что по части познания «природы» мы опередили средневековых мыслителей ровно настолько, насколько они превзошли нас в познании «души». Это значит поставить под вопрос не современную физику, а нынешнюю психологию — нужно увидеть наконец, что она столь же ужасна, как и средневековые измышления о строении естества. Сегодня не психология, а космология, теория элементарных час- • тиц и космического вакуума, напоминает нам о глубине человека. Фундаментальная физика невольно отдает психологией: уж больно похожи квантовые и галактические бездны на человеческие.
Как известно, Леонардо да Винчи знал все. Но даже он сегодня подписался бы на журнал «Знание - сила».
Мы знаем больше...
Игорь Лалаянц
РНК: О, новый дивный мир!
Мой интерес к РНК был подогрет жарким летом 1971 года статьей в «Знание — сила» (1971, № 6), в которой рассказывалось об удивительном открытии никому до того не известного Говарда Темина из Богом забытого Висконсинского университета. Летняя отпускная эйфория стимулировала состояние ума, способствовавшее осознанию революционности события в молекулярной биологии...
В статье, помимо всего прочего, рассказывалось и о том, что киевский генетик С. Гершензон предвосхитил своими работами открытие Темина, доказав, что генетическая информация, вернее, ее поток может быть «повернут вспять» в природе: не «ДНК — РНК - белок», а «РНК —ДНК». Сделано это было в опытах на гусеницах бабочек, которых заражали неким вирусом. Что же помешало признанию приоритета советского ученого?