Лунин — любимейший герой Эйдельмана...
с него и началось его изучение декабристов. Лунин, который по его собственным словам, «не участвовал ни в мятежах, свойственных толпе, ни в заговорах, приличных рабам», был внутренне близок Эйдельману прежде всего тем, что мог как никто из декабристов превратить мысль и слово в орудие борьбы, требующей ничуть не меньше бесстрашия, чем прямое военное выступление. Его смерть, в изображении Эйдельмана, загадочна и закономерна одновременно. Загадочна потому, что нет документов, а закономерность ее в том, что Лунин — фигура совершенно невозможная в николаевской России. Эйдельман не склонен внушать читателю мысль, что убийство Лунина, если таковое и произошло, было инспирировано из Петербурга. Вполне достаточно, что Николай I упек его в Акату некую тюрьму. Но для Эйдельмана важно то, что ни Акатуй, ни даже сама смерть не смогли заглушить лунинский голос, дошедший до России через Вольную типографию Герцена. В одном из своих докладов Эйдельман предположил, что именно личность Лунина повлияла на формирование герценовской концепции декабристов. Трудно сказать, насколько это так относительно Герцена, но эйдельмановские представления о них, безусловно, во многом были обусловлены влиянием на него лунинской личности.
Одна из любимейших эйдельмановских тем — встреча поколений...
И вот А.И. Одоевский встречается с М.Ю. Лермонтовым, сосланным на Кавказ. Но ни декабризм Одоевского, ни его поэтическое творчество не нашли отклика у Лермонтова, было лишь непонимание, то, которое разделяло поколение отцов и детей — людей Александровской и Николаевской эпох. Хотя «его личность, тихая, благородная, веселая, погибающая...» осталась не только в памяти поэта и других знавших его людей, но и стала, по верному замечанию Эйдельмана, «крупнейшим вкладом <...> в отечественную культуру».
Ближайшее к декабристам поколение, если не считать Герцена и Огарева, не приняло декабризм как обшественное явление. Видимо, это закономерно: дети, как правило, плохо понимают родителей. Но уже следующее поколение на волне общественного подъема с восторгом встречает возвращающихся из Сибири изгнанников. «1860-е годы, оказывается, куда более похожи на 1820-е, чем 1840-е. История сделала виток — упадка, усталости, николаевской тишины нет и в помине, опять подъем, снова надежды — и молодежи 1860-х очень понятны молодые старики. Возвращающиеся из Сибири».
Эйдельману не свойственно линейное изображение истории. В его представлении, это скорее клубок, где все перепутано и взаимосвязано. От убийства Павла I тянется нить к декабристам и Пушкину и дальше к Лермонтову и Толстому. И тогда история предстает как некий текст, структуру которого составляют живые человеческие отношения.
Сам Эйдельман был очень чуток к эстетике истории. Аналогия жизни и поэзии постоянно присутствует на страницах книги. «Если можно изучать поэтическое взаимодействие разных мастеров, схожие образы, эпитеты (дело филологическое!), то не менее важны и нужны взаимодействия человеческие». Эти взаимодействия, в представлении Эйдельмана, и составляют суть исторического процесса. С этим можно спорить, но бесспорно одно: под пером Эйдельмана понятая таким образом история оказывается исключительно близкой и необыкновенно увлекательной.
Сергей Смирнов
Когда щуку бросили в реку
К концу седьмого века своей традиционной истории римляне сделались, наконец, историческим народом. Они научились не только делать Историю, но и размышлять о ней, пытаясь понять смысл своих действий и предвидеть их результаты — если это вообще возможно. Слишком уж много неожиданных событий потрясло Республику за последние тридцать лет!
Никто не предвидел, что все италики разом восстанут против Рима, и придется уступить им, пожаловав полное римское гражданство всем, кто сохранил или восстановил верность Вечному Городу. Никто в Риме не ожидал, что одичавшая в ходе Гражданской войны армия возьмет штурмом родной Город — ради того, чтобы ее командир Сулла получил право вести на Востоке выгодную войну против царя Митридата. Никто не ждал, что этот воевода, вернувшись домой в блеске славы, установит в Республике пожизненную диктатуру; казнит без суда виднейших граждан, чтобы насытить своих солдат, а потом презрительно отвергнет власть над бессловесным римским обществом, поручив уцелевшему обрубку сената охранять интересы уцелевшего обрубка Республики...
И все это безобразие — на фоне великих успехов римского оружия за пределами Италии! Молодой сподвижник Суллы Гней Помпей в считанные месяцы перебил во всем Средиземноморье обнаглевших пиратов. Затем Помпей в считанные годы покорил весь Ближний Восток: от Понта до Армении, от Тавриды до Сирии. Он даже посетил запретный храм иудеев в
Иерусалиме и о чем-то беседовал с местным богом! Не мечтает ли великий Помпей о царском венце? Испугавшись такой перспективы, сенаторы отказались наградить ветеранов Помпея подобающими земельными наделами.
Это, конечно, был приступ политической дури. Будь Помпей во всем похож на Суллу, что помешало бы ему с ветеранами захватить Рим и даже объявить себя царем? Но Помпей умерен в своих талантах и зауряден в амбициях: он жаждет не столько власти, сколько заслуженного почета и спокойного процветания в родном Городе. Быть первым среди равных граждан Республики — вот предел его мечтаний. Даже богатства, награбленные на Востоке, Помпей употребил не на создание своей партии в Риме, а на постройку первого каменного театра в священном Городе. Хватит державному, грозному Риму быть скопищем глинобитных избушек! Пора превзойти Антиохию и Александрию не только по объему власти, но и по качеству жизни граждан!
Отцы-сенаторы имели отличный шанс: подружиться с Помпеем, объявив добродушного честолюбца «Отцом отцов Города» или кем-то иным, в том же духе. Но этот шанс был упущен — и упущенного сенаторами Помпея поймал хитроумный Цезарь. Вот уж кого сенаторы раскусили слишком поздно! Еще пять лет назад никто не придавал особого значения этому молодому патрицию: красавчик и умница, краснобай и эстет, по уши в долгах у Марка Красса и иных кредиторов... Да таких честолюбцев в Риме — сотни!
И вдруг Цезарь взлетел так высоко, что выше некуда; на общенародных выборах он добился поста Великого Понтифика, став пожизненным главою всего римского жречества. После этого Цезарь уверенно одолел соперников на выборах в преторы — и показал народу и сенату Рима свое истинное лицо. Сей юный муж исподтишка возродил демократическую партию своего покойного дяди — пресловутого Гая Мария, которого чтут вровень с богами!