Многие отмечали, что при упоминании Соединенных Штатов или американцев Гитлер всегда моршился. Гесс же, озвучивая гримасы вождя словами "европейская помойка" и "недонация", пишет, что месть жирующей Америке станет одновременно и местью тем евреям, которые думают, что спаслись за океаном путем "замешивания еврейской крови с долларами".
Впрочем, как и другие "партийные эстеты" — Геббельс или Лей, Гесс очень любил слова "очищение", "дезинфекция", "стерилизация" и т.д. Гесс, которого за глаза звали "белоперчаточником" и "чистюлей", пожалуй, и был им в действительности, о чем мы опять же узнаем от Гитлера и через него. В Бергхофе, например, во время пребывания там Гесса, фюрер приказывал своему камердинеру Гейнцу Л инге убирать у себя в личных комнатах (даже если он там в это время работал) каждые полчаса, чтобы "мой Руди не видел моего свинарника". Когда же Гесса в Бергхофе не было, Линге убирался в спальне и рабочем кабинете Гитлера раз в три дня, а то и реже, поскольку в отсутствие Гесса "свинарник" именовался "художественным беспорядком" и создавал вождю "рабочую атмосферу".
Безусловно, Рудольф Гесс был не простым в общении человеком, если не сказать тяжелым. Гитлер начал ощущать это на себе еще в тюрьме Ландсберг, где они с Гессом жили в соседних камерах. (И выше, и в дальнейшем я буду описывать лишь те сцены и приводить в пример те эпизоды, от которых осталось не меньше трех свидетельств. — Авт.). Каждое утро Гecc являлся в комнату к Гитлеру, будил его, следил за тем, чтобы тот не курил в постели, заставлял делать зарядку, а после завтрака организовывал ему "рабочий процесс": выгонял посетителей и, по его же собственному выражению (см. письмо жене из Шпандау от 9.3.1971 года), "блокировал Адольфу отходы от письменного стола".
Гитлер и Гесс почти не расставались. "Чтобы найти одного, следует поискать другого" — такое свидетельство особенно полезно для историка тем, что Гесс — личность среди нацистов самая закрытая.
Гесс не только и не столько записывал за Гитлером (чаще это делал шофер и телохранитель Эмиль Морис), сколько инициировал сам процесс сочинения "Майн кампф", подавал идеи, а также редактировал рукопись. Если Гитлер, не привыкший к планомерному труду, начинал бунтовать, ругался, называя Гесса "плантатором", а себя — "негром умственного труда", то Гесс пугал его визитом Карла Хаусхофера, перед которым Гитлер благоговел, и таким образом часто продлевал работу над рукописью.
В середине 20-х годов, почти сразу после досрочного освобождения, Гесс начал осуществлять свою программу "фараонизапии" лидера партии, то есть возведения фюрер-принципа в руководстве в абсолют. Это потребовало от Гитлера, особенно поначалу, большого психического и даже физического напряжения. Гитлеру запрещалось пить спиртное, танцевать, громко смеяться, гримасничать, рассказывая что-то, рисовать дружеские шаржи (что он очень любил и неплохо делал), допускать, чтобы его перебивали... Но это было только начало. Гесс так обставлял все "выходы" фюрера куда-либо "на люди", что тот чувствовал себя, по его же признанию, как "прыщ на ладони" или "мокрой курицей с павлиньим хвостом". Однако со временем он начал все легче влезать в эту оболочку, которая приросла к нему, превратив в того Гитлера-монумент, каким его и знача нация.
Любопытно, что весь этот крайне тяжелый для самого lecca период — середину и конец 20-х годов — он сам еще не окончательно порвал с академической средой, еще пытался заниматься наукой и работать с Карлом Хаусхофером в Мюнхенском университете. Он заканчивал свою диссертацию по политэкономии, участвовал в нескольких международных научных конференциях. Последний "рецидив" случился у него в 29 году, когда он должен был поехать в Мюнхен на защиту своей диссертации. Но Гитлер, как это уже бывало, устроил спектакль с игрой в "растерянность и неспособность обойтись без своего Руди" (мемуары Эрнста Ганфштенгпя (Пуци), воспоминания Эльзы Гесс), и Гесс не поехал.
"Я никогда не мог понять, — писал еще в 27 году Карл Хаусхофер, — почему сильный ум Рудольфа почти не сопротивляется... умственному возбуждению недоучки (Гитлера. — Авт.)?!"
Все это "несопротивленье", конечно, не могло пройти даром ни для характера Рудольфа Гесса, ни для его интеллекта. Его жена Эльза, человек любящий, но трезвый и критический, с грустью отмечала, как потускнела, съежилась с годами личность ее мужа, как прочно маска "тени фюрера" приросла к его собственной прежде неповторимой и выразительной физиономии. Эльза Гесс делает следующее предположение: может быть, поэтому "он так и цепляется за своих астрологов и всю эту "чушь" (выражение Гитлера), что это остается та последняя область, куда Адольф еще не сделал попыток вторгнуться" (из письма Эльзы Гесс его сестре Маргарите от 5.3.1938 года).