Но где у нас еще слабее всего — это организация связи науки с жизнью. Эти формы надо еще искать. Их не стоит искать на бумаге, их надо искать на примерах.
<...> В нашей организации мы собираемся связать, в малом масштабе, производство (завод), научный институт (научная работа) и народное хозяйство (техсовет). Связь [их] органически. Если удастся это сделать, то проблема будет решена. Как это получится, мне самому еще не ясно. Но это может и должно получиться. Это должно облегчиться тем, что одно лицо осуществляет руководство всеми тремя вершинами треугольника. Но надо, чтобы Вы меня не торопили. <...>
Когда я начинал строить институт, <. > товарищи ученые говорили мне об организационных трудностях научной работы у нас в Союзе. Они ошибались. Институтом руководить у нас не труднее, чем в Англии. Это берет не более 10% моего времени. Продуктивность моей научной работы, несмотря на то, что я, конечно, уже постарел, была даже больше, чем в Англии.
<...> До сих пор я очень ценил, что Вы неизменно мне помогали в научной работе. Все обещания помогать мне, которые Вы дали 8 лет тому назад при нашем первом свидании, все точно сдержали. <...> Не было ни одного случая, когда я обращался [к Вам], и Вы бы не помогли. Это, конечно, создает большую уверенность в работе. Теперь Вы сказали, что будете помогать в новом деле. Конечно, это так и будет. Что Вы будете снисходительны к ошибкам, это тоже я знаю.
Но сейчас, берясь за новое дело, где часто мне придется сталкиваться с вопросами гораздо более близкими к нашей политике, хозяйственной структуре, в которой я мало искушен, я хочу просить у Вас еще об одном: кроме [того], как обращаться с просьбами — [разрешить] обращаться за советом. <...>
Я знаю, как Вы заняты, и мне страшно всегда Вас беспокоить. Но изредка, когда у Вас будет хоть маленький просвет свободного времени, вспомните обо мне, чтобы узнать о наших делах.»
И далее, на той же строчке, шли слова, которые и привели меня в изумление: «Целую Вас крепко». Они были, правда, зачеркнуты. Решительно и «бесповоротно» — ручкой. Но ведь он их написал! И кому? Молотову! Чушь какая-то. Не может этого быть!
«Крепкий поцелуй» Капицы не давал мне покоя, и я с этим письмом подошел однажды к Анне Алексеевне, когда она пришла в Мемориальный кабинет-музей П.Л. Капицы, который сама и создала. Я показал Анне Алексеевне зачеркнутые слова и спросил ее, что бы это могло значить? Не мог же Петр Леонидович написать Молотову «Целую Вас крепко»? Ведь ни к кому из начальства П.Л. с такими «нежностями» никогда не обращался...
— Посмотри, — сказала она, — внимательно на эту последнюю строчку — «...наших делах. Целую Вас крепко». Не кажется ли тебе кое-что в ней странным?
— Нет, — сказал я. — Ничего не вижу особенного.
— Эти слова, — сказала Анна Алексеевна, — не совпадают с остальным текстом, они чуть выше. Так бывает, когда ты что-то допечатываешь в конце письма, после того как уже вынул бумагу из машинки и снова ее вставил. Получается чуть выше или чуть ниже.
Действительно, эти слова были чуть-чуть — на долю миллиметра — выше предыдущих слов. И все равно я ничего не понимал.
— Текст письма показался мне излишне личным, сентиментальным, — продолжила Анна Алексеевна. — Так Петр Леонидович никогда начальству не писал. Ты это сам знаешь. Чтобы обратить его внимание на чрезмерную эмоциональность письма, я решила над ним подшутить. И допечатала эти три слова. Он их потом вычеркнул, ничего мне не сказал, но к письму, видимо, охладел и больше к нему не прикасался.
Я перечитал сейчас этот старый черновик на пожухлой желтоватой бумаге и при всей антипатии, которую всегда испытывал к Молотову, вдруг пожалел, что шутка Анны Алексеевны помешала Капице довести свое «сентиментальное» письмо до конца. Шутка была настолько ехидной, что у П.Л. пропало всякое настроение писать Молотову в том же «лирическом» тоне. А ведь это был всего-навсего первый черновик, и я убежден, что Капица сумел бы найти правильный тон — в четвертом или пятом варианте. По письмам, с которыми я к тому времени ознакомился, я знал, что на «воспитание» «вождей» он времени не жалел. Он старался приучить их к человеческому языку и к человеческим чувствам. И уж, во всяком случае, проявлений чувства благодарности за помощь в работе он не стыдился никогда. (Знаю по собственному опыту.) «Воспитательная» работа Капицы с «вождями» не всегда бывала достаточно эффективной. Но Молотова Капице «покорить» удалось. Напомню один случай. В апреле 1939 года Молотов по просьбе Петра Леонидовича вмешался в «дело Ландау». Что и спасло тому жизнь.