Но все это не касалось моих не в меру компетентных собеседников. Их бесцеремонное вмешательство в мою личную жизнь лишь усилило решимость быть твердой в дальнейшей беседе.
Поняв, что их тайное оружие не сработало, они просто стали тупо повторять, что я им должна «помочь». А я столь же неустанно допытывалась, в чем же именно я могу им помочь. Это препирательство продолжалось около часа. Наконец, мне надоело, и я, схватившись за голову, сказала им, что догадалась. Они оба рванулись ко мне с вопросом, о чем я догадалась. Но я на это ответила с какой-то даже кокетливой улыбкой, что раз они не хотят мне объяснить, чего от меня ждут, то и я не скажу им, о чем я догадалась.
Раздосадованный старший пригрозил, что если я не соглашусь им «помочь», то (цитата) «будет плохо мне, моему мужу и моим детям».
Но я была непреклонна. Я, видимо, уже ожидала какой-то угрозы и была готова бороться. Были лишь азарт борьбы и почему-то уверенность в моей победе.
Тогда старший, хлопнув дверью, ушел, оставив меня с младшим. После еще нескольких угроз тот, наконец, протянул мне бланк, на котором я должна была расписаться в том, что отказываюсь от сотрудничества, а также в том, что не буду разглашать состоявшуюся беседу. Я, подержав бумагу несколько секунд и не особенно вчитываясь, что там было, расписалась, облегченно думая, что, кажется, они от меня отстали.
Принимая от меня бумагу, младший, видимо, не уверенный, что я поняла, что написано в бумаге, внушительно произнес: «Никому никогда не рассказывайте об этом!» Я ответила с ехидством: «Конечно, никому. Кроме мужа. Я же говорила, что от него ничего не скрываю».
Тот грозно вскинулся: «Только посмейте! Будет плохо и вам, и мужу, и детям».
На этом мы расстались. Конечно, я рассказала все мужу и Е.М. Лифшицу.
А месяца через три меня вызвал к себе в кабинет директор ИФП А.П. Александров и сказал, что, к сожалению, я не могу больше работать в институте. Моя должность теперь должна засекречиваться, то есть требует специально оформленного допуска к секретным сведениям, а меня, как оказалось, засекретить нельзя — по неизвестным ему обстоятельствам. Я пыталась возразить, что совсем недавно, во время войны, работала в лаборатории взрывчатых веществ у Ю.Б. Харитона и, вероятно, была засекречена. Но это не помогло. А.П. Александров лишь пообещал помочь мне в поисках нового места работы.
Я не стала ждать обещанной помощи и на другой же день поехала в Сектор сети спецбиблиотек АН СССР, где комплектовались библиотеки Академии наук. Там я встретила секретаря парторганизации Орлову, которая знала меня и хорошо ко мне относилась. Она спросила, зачем я пришла, а, узнав и подумав, предложила должность заведующей библиотекой в Институте этнографии АН СССР. На мое замечание, что эта должность тоже, наверно, требует засекречивания, она только махнула рукой. И с января 1953 года я стала работать в Институте этнографии.
Каждый вечер после работы за мной заезжал на машине Е.М. Лифшиц. Однажды, в конце 1955 года, по дороге домой Е.М. рассказал мне, что вернувшийся после опалы П.Л. Капица предложил ему, как и в прежние времена, быть его заместителем по ЖЭТФу. Я, мечтавшая все эти годы вернуться в прекрасный ИФП, сразу же попросила Е.М. взять меня на работу в редакцию ЖЭТФ, нуждавшуюся в сотрудниках. Е.М. вначале отговаривал меня, объясняя, что зарплата там будет меньше, чем моя, а работы гораздо больше. Но мне очень хотелось вернуться в хорошо мне знакомый институт и, конечно же, очень хотелось быть ближе к уже родному для меня человеку. Наконец, Е.М. согласился, пояснив, что, по правилам ЖЭТФа, брать на работу младших редакторов он может без согласования с главным редактором, то есть П.Л. Капицей. Я была счастлива вернуться в родной институт.
Но вскоре, как мне сообщил Е.М., Петр Леонидович явно недовольным тоном спросил, почему в редакцию попал сотрудник без его ведома. На это Е.М. возразил, что, согласно правилам, утвержденным самим Капицей, кандидатуры младших редакторов утверждает своей властью заместитель главного редактора и что он, Е.М., знает меня как хорошего работника. Капица формально должен был согласиться, но ситуация ему явно чем-то не нравилась. Однако недолго. Вскоре как раз и произошла перемена в его отношении ко мне, с которой я начала рассказ.
Могу предположить, что произошло за это недолгое время и почему П.Л. «сменил гнев на милость». В то время мы с Е.М. еще не были официально женаты, и хотя мы вовсе не афишировали наши отношения, в общем-то, они были известны проницательным сотрудникам ИФП. Заведующая кадрами ИФП Елена Вячеславовна Смоляницкая, вероятно, сообщила Петру Леонидовичу об этом. Узнав от Е.М., что я уже работала в ИФП и проявила себя хорошим работником, П.Л., желая в этом убедиться, запросил мое личное дело. Там он, помимо моих поощрений, конечно же, обнаружил не обоснованный ничем мой перевод в другой институт АН СССР. Спросить об этом он мог, скорее всего, именно заведующую кадрами, которая — по долгу службы — конечно, знала о моем отказе «помогать».