В глазах царя перевешивалось, а мы будем спорить? Да ни в коем случае! Будем продолжать считать Аракчеева святым, прямо-таки созданным для того, чтобы отдать ему на перевоспитание весь русский народ. Но тут нам поперек дороги становится сам Андрей Борисович.
Дело в том, что выпавший из триумвирата князь Голицын возглавлял объединенное Министерство духовных дел и народного просвещения. А. Зубов честно, хотя и без сочувствия пишет о том, что создание этого министерства, которое «недоброжелательный Карамзин называл ’’министерством затмения”» не встретило большого одобрения в обществе, в том числе и в церковной среде. Но мы, конечно, на стороне Андрея Борисовича. Если в чем-то есть какой-то непорядок, нужно немедленно создавать соответствующее министерство или там наркомат, ну что-нибудь в этом роде. Тем более, в данном случае «министерство князя Голицына очень напоминало ведомство военных поселений графа Аракчеева. В обоих случаях Император через близких и беспредельно верных ему людей создавал механизм для выправления катастрофических последствий правления своих предшественников».
Министерство просуществовало семь лет и, как полагает А. Зубов, «воистину совершило духовную революцию». Революция заключалась в том, что были изданы «сотни тысяч русских переводов Священного Писания, бесчисленное количество назидательных брошюр, катехизисы» и т. д. После семи лет революционной бурной деятельности министерство было ликвидировано, как мы уже знаем, не без помощи графа Аракчеева. А «без духовного просвещения, — говорит нам А. Зубов, — и военные поселения действительно превращались в фаланстер, в «колхоз», да и вряд ли могли существовать вообще».
Слова «фаланстер» и «колхоз» давно уже вертятся на языке у Демоскопа, но он не осмеливался их произносить. А тут, нате, пожалуйста! И оказывается, что и у других вертелись. «С.Г. Пушкарев назвал военные поселения «аракчеевскими колхозами», Г. Вернадский определил систему военных поселений как «эксперимент военного коммунизма». В устах двух виднейших историков русской эмиграции такие эпитеты иначе как язвительной хулой не назовешь», — сообщает А. Зубов. Уж не стояли ли граф Аракчеев — и даже, страшно сказать, сам монарх, Александр Благословенный — у истоков «большевицкого антитезиса русской истории»? Мы, конечно, понимаем, что в доме Аракчеева не говорят о Салтыкове-Щедрине, но были, были подозрения у Михаила Евграфовича. Вы уж простите, но мы процитируем.
Военное поселение
«В то время еще ничего не было достоверно известно ни о коммунистах, ни о социалистах, ни о так называемых нивелляторах вообще. Тем не менее нивелляторство существовало, и притом в самых обширных размерах... Такова была простота нравов того времени, что мы, свидетели эпохи позднейшей, с трудом можем перенестись даже воображением в те недавние времена, когда каждый эскадронный командир, не называя себя коммунистом, вменял себе, однакож, за честь и обязанность быть оным от верхнего конца до нижнего. Угрюм- Бурчеев принадлежал к числу самых фанатических нивелляторов этой школы. Предполагал ли он при этом сделаться благодетелем человечества? — утвердительно отвечать на этот вопрос трудно. Лишь в позднейшие времена (почти на наших глазах) мысль о сочетании идеи прямолинейности с идеей всеобщего осчастливления была возведена в довольно сложную и не изъятую идеологических ухищрений административную теорию».
Злопыхательство, конечно. Да, речь шла о «принуждении народа к исправлению ради восстановления в нем попранных высшими положительных качеств человеческой личности». Но ведь Аракчеев при этом исходил не из завиральных коммунистических идей, чего Андрей Борисович ему бы не простил. Нет, он «опирался на в высшей степени присущий ему здравый смысл и практический опыт», не говоря уже об известных нам добродетельных чертах его характера. И «можно ли было воспитать иначе людей, развращенных и униженных вековым рабством, одичавших, превратившихся почти в животных? Это — открытый вопрос, но подсказкой ответа служит полное бескорыстие Аракчеева и даже, напротив, большие его затраты, и материальные, и временные, и душевные, для улучшения жизни людей, ’’вверенных его попечению Богом и правительством”».