В пользе прусского порядка Государь имел случай убедиться, путешествуя по присоединенным к России в 1815 году польским землям. Согласно версии А. Зубова, «в бывших прусских владениях в Польше он видел образцовый порядок, зажиточное и аккуратное крестьянство, прекрасные дороги, школы, госпитали, хорошо налаженную местную промышленность. Все это тут же исчезало, когда, переправившись через Неман, Государь оказывался в Ковно или Гродно и ехал дальше на восток по такой же бывшей Польше, но не испытавшей кратковременного прусского воспитательного воздействия». Кратковременного, потому что, согласно все той же версии, образцовый порядок и все такое прочее к западу от Немана были установлены здесь всего за 10—12 лет, когда эта часть страны — после второго и третьего раздела Польши — находилась под прусским управлением. «И в этом тоже для нас немалая подсказка. Если пруссакам удалось за десять лет дисциплинировать поляков, то в сравнимые сроки и русской дисциплинированной армии удастся превратить убогих поселян в инициативных, богатых, аккуратных и трудолюбивых земледельцев, которые не воспользуются гражданской и политической свободой во вред себе и России, но смогут извлечь выгоду и пользу из своего нового состояния».
Подсказки для нас — это как раз и есть то, чего ищет Демоскоп в разных исторических сочинениях. Только часть бывшей Речи Посполитой восточнее Ковно или Гродно — отдельное государство с Краковским университетом, основанным в 1364 году, когда Пруссия была вассалом Польши. В те поры, чтобы найти ближайший университет к востоку от Немана, пришлось бы обогнуть земной шар и высадиться в Лиссабоне. (Киево-Братская коллегия, позднее ставшая Киево-Могилянской академией, была основана в 1632 году, Львовский университет — в 1661, Московский — в 1755 году.) Так в том ли дело, что десять лет на эти земли благотворно влияла Пруссия?.
Демоскоп рыскает повсюду именно в поисках подсказок: как поправить невеселое демографическое положение России, какой для этого должна быть частная жизнь россиян, какие уроки можно извлечь из сокровищницы мирового опыта? Вот понадеялись на Аракчеева. К концу царствования Александра «на режим военных поселений была переведена треть русской армии. Четверть миллиона солдат была обустроена, просвещена, соединена с семьями, обеспечена медицинской помощью, обучена новейшим приемам агротехники». И тем не менее не прижились военные поселения на русской земле, и «великий план преобразований, по размаху сравнимый с петровским... — план этот не удалось воплотить Александру».
Как же понимать нам эту загадочную подсказку?
В том смысле, что надо еще раз попытаться воплотить в жизнь — в новых условиях, разумеется, — светлые идеи благословенного Государя и его «сердечного друга Аракчеева» — «восстановить симфонию допетровского времени», добиться духовного и нравственного возрождения народа — с помощью специального министерства и божественного космоса четкого исполнения команд, а также порки в случае их нарушения («строжайшие наказания за разврат и нарушение супружеской верности» и т.п.)? Что с того, что один раз не удалось (а, может, и не один)? Надо пробовать, экспериментировать, может, что и получится.
Или, напротив, в том смысле, что всего этого делать не следует по той простой причине, что изначально речь шла об очередном утопическом бреде, к чему склонялись и большинство современников? И сколько ни пытайся, а жизнью бред не станет. Разумеется, опасность бреда многократно усиливается, когда он распространяется с высоты трона. Но исход все равно предрешен, как был предрешен исход проекта Угрюм-Бурчеева заставить реку течь по прямой линии: «остатки монументальной плотины в беспорядке уплывали вниз по течению, а река журчала и двигалась в своих берегах, точь-в-точь как за день тому назад».
Демоскоп, по всегдашней неуверенности своей в том, что он знает, как осчастливить человечество, осторожно высказался бы все-таки за второй из двух указанных смыслов. Но не будет ли он обвинен за это в излишнем политическом либерализме «поколения Пушкина»? в секуляристском (или секулярицком?) масонстве? в прискорбном «сциентизме XIX века»? Или, того хуже, будет поставлен в один ряд с такими людьми, как «Карамзин, и большая часть современного ему русского общества, и историки последних десятилетий старой России», которые «являлись людьми светскими, либо вовсе не церковными, либо теплохладными в делах веры, живущими интересами дольними, а не горними»? Этого Демоскоп не вынес бы.