Да, этого не хотели — но согласились с кажущейся неизбежностью «войны до последнего снаряда», поскольку за сто предыдущих лет европейцы разучились завершать добрую ссору худым миром! Последний такой мир положил конец войнам Фридриха II Прусского — несостоявшегося императора всех немцев — полтора столетия назад. Тогда европейцы, устав от бесполезной войны, толпами устремились в лоно Просвещения. И вскоре пожали Французскую революцию — наряду и наравне с бурным прогрессом производительных научных сил.
Вспомним, что современниками Наполеона и Веллингтона оказались Лавуазье и Дэви, Лагранж и Гаусс, Фурье и Кювье. Что произойдет в Европе теперь — после того, как Гинденбург и Людендорф сложили оружие, а Пуанкаре и Черчилль отпраздновали свой триумф? Как поведет себя ученое сословие в самоуверенной, но усталой Англии; в эйфорически возбужденной Франции; в оглушенной и разоренной Германии; в расколотой революционной России — и в удаленных штатах Северной Америки, счастливо избежавших военного ярма до последнего часа европейской бойни? Где обнаружатся теперь центры роста и перестройки научной картины мира, что досталась послевоенной молодежи от Резерфорда и Эйнштейна, Гильберта и Пуанкаре?
В первом приближении ответ ясен: прогресс возобновился там, где не угасли довоенные лидеры. Сорокалетний Нильс Бор истратил свою Нобелевскую премию на постройку в Копенгагене международного Института теоретической физики — достойного партнера любой из старых Академий Наук. И вот в маленькой Дании созрел небывалый урожай научных открытий!
Вдохновленные примером французского принца Луи де Бройля, два совсем юных немца — Вернер Гайзенберг и Вольфганг Паули — перебрались из Мюнхена в Копенгаген, где рождается в муках нужная всем, но никем не предвидимая квантовая механика.
Год назад Паули угадал особые свойства электрона, резко отличающие его от фотона и придающие кристаллическую структуру электронным оболочкам любого атома. Теперь Гайзенберг строит формальное исчисление атомных симметрий на основе числовых матриц — хорошо знакомых каждому алгебраисту, но неведомых физикам до последних дней. 250 лет не случалось такого потрясения основ физики!
В ту пору Ньютон нырнул в глубь механики твердых тел и достиг ее дна, составленного из дифференциальных уравнений. Сейчас Гайзенберг ныряет вглубь квантовой физики атома: ее дно вымощено представлениями групп Ли. Математики открыли их сорок лет назад — когда пытались навести порядок среди симметрий дифференциальных уравнений так же, как веком раньше Лагранж и Галуа симметризовали ансамбль корней многочлена. Теперь у физиков возникло предчувствие, что всю Природу можно и нужно описать на языке разных симметрий и их изменений. При этом любые изменения симметрий провоцируются скачками в плотности свободной энергии на один атом, электрон или на кубометр пространства.
Не это ли — универсальная понятийная оболочка для давних догадок Кювье и иных эволюционистов о Прогрессе, ведущем Биосферу и Человечество по пути катастроф? Может быть... Но пока все эти соображения умещаются в сфере философии. Кто первый доведет их до строгой математики (как довел свою философию Ньютон) — тот и сравняется в славе с пращуром европейской науки.
Первую Нобелевскую премию за квантовые дела получит де Бройль — через пять лет после своего главного открытия. За ним плотным строем пойдут Гайзенберг, Дирак и Шредингер. Вольфганг Паули присоединится к этой компании сразу после Второй мировой войны, а Энрико Ферми — за год до ее начала. Таким путем смышленый итальянец выскользнет из-под власти Муссолини и перенесет свой талант в США, где четырьмя годами позже он запустит первый урановый реактор.
Так причудливо сплелись научные и политические стимулы деятельности ученых-физиков Европы в двадцатилетнем промежутке между двумя мировыми войнами ХХ века. Интересно, что наследие Эйнштейна не служит объектом столь жарких споров и бурного прогресса, как наследие Планка и Резерфорда. После первых экспериментальных удач 1919 года теория относительности (сиречь, глобальная геометрия вакуума) застыла в ожидании новых фактов. Их, кажется, может дать только астрономия. Но ей нужны сверхмощные телескопы; деньги на их постройку есть только в США. Так на сцену выходит молодой Эдвин Хаббл.
Только что он обнаружил в давно знакомой туманности Андромеды привычные переменные звезды — цефеиды. Но как слабы их вспышки по сравнению с любыми переменными звездами нашей Галактики! Используя известные соотношения между светимостью цефеид и периодом их миганий, Хаббл впервые рассчитал расстояние до туманности Андромеды. Оно в десятки раз больше диаметра нашей Галактики! Значит, галактик в Космосе много! Хабблу повезло наткнуться на крупнейшую и ближайшую из них — истинного близнеца нашей родной Галактики.