Огромные перемены начинались тогда в самой студенческой жизни, в организации университетов — только начинались, но уже ощущались. Высшее образование из элитарного превращалось в достаточно массовое; университеты укрупнялись, разрастались, их приходилось делить. В Париже была прежде одна Сорбонна, после событий 68-го года ее решили разделить на несколько независимых университетов (мне кажется, неплохо было бы проделать такую же операцию с вашим МГУ, это просто монстр какой-то, такая махина не может быть управляемой). Среди студентов появились представители «среднего- среднего» класса, для которых вопрос о стипендии был вполне актуален. Старая система преподавания и организации начала просто трещать по швам.
— И изменилась, благодаря бунту поколения 68-го года. То есть она бы все равно, наверное, изменилась, но не так быстро и не так радикально. Наши бунтовщики могут чувствовать себя победителями. Чувствуют?
— Нет, что вы, наоборот! При всей расплывчатости их политических ориентаций они определенно выступали против современного им политического режима и конкретно против де Голля. В том же 1968 году де Голль все перевернул: мобилизовал молчаливое большинство и провел всеобщие выборы, на которых победил с грандиозным успехом. На выборах (которых студенты не хотели) большинство французов осталось голлистами, они были напуганы беспорядками. Конечно, участники движения расценили это как сокрушительное поражение.
— И что?
— Да ничего особенного, тем более, что на самом деле поражение не было полным даже в политике. Маленькие политические группы и партии, вроде троцкистов, остались, они до сих пор пользуются некоторым, правда, ограниченным влиянием и все в совокупности набирают на выборах больше голосов, чем некогда почти всесильная коммунистическая партия. А тогда часть молодых попробовала реализовывать свои утопии в жизни. Одни бросали города, покупали дом где-нибудь в глуши, селились там целой группой, покупали овец и становились пастухами — возврат к истокам, к чистой непритязательной естественной жизни на лоне природы. Другие делали то же самое, но, оставаясь в черте города, покупали дом, заселялись в него группой и жили своего рода коммуной, в которой жены, мужья, дети общие, и деньги общие, и все остальное. Такие коммуны оказывались недолговечными, самое большое — на несколько лет.
— Коммуны хиппи?
— Не вполне: там не было идеологии «детей цветов», далеко не всегда были наркотики и так далее. Движение хиппи началось в мире раньше 68-го года, но оно не было особо популярным во Франции.
Политические радикалы проповедовали насилие, чтобы вызвать власть на ответное насилие, которое покажет всем бесчеловечную суть режима и «мобилизует широкие народные массы». Но во Франции, в отличие от Италии и Германии, они остановились на грани терроризма. Сартр, тогда примкнувший к маоистам, сам распространял на улицах запрещенные газеты с призывом к свержению власти; его вполне могли за это арестовать, чего он и добивался. Но де Голль сказал: «Вольтеров не сажают», и приказал его не трогать, так что провокация не удалась.
— Почему одни и те же идеи одновременно овладели молодежью всей Европы? Были какие-то связи между студенчеством разных стран?
— Тогда никаких особых связей не было. Это сейчас студенты на каникулах разъезжают по всей Европе, если нет денег — автостопом, общаются по интернету, год могут учиться в одной стране, год — в другой. А в 60-е годы о том, чтобы на какое-то время поехать учиться в Америку, молодые люди не могли и мечтать.
— Как же объяснить это движение идей поверх всяких границ? Неужели международный заговор европейского студенчества?!
— Нет, никаких заговоров, конечно, не было. Просто европейская культура более или менее едина, и одна на всех была война, и послевоенная бедность, и экономический рост, ну и так далее. Различия все равно сохраняются — например, в степени склонности молодежи к экстремизму, терроризму и так далее, но все-таки это разные варианты одного и того же.
Молодежная мода — своего рода культурный знак взрослому обществу: мы не такие, как вы — была международной. Стали носить джинсы, которые, несомненно, были американскими, где бы их ни сшили. Во Франции никогда особо Америку не любили, но за движением американской молодежи против войны во Вьетнаме французские молодые люди, как и все молодые европейцы, следили очень внимательно. Мощное массовое движение — значит, можно и так, раз правительство огромной богатой страны, сверхдержавы, могут переломить такие, как мы — и мы тоже сможем...