На крик Семенихи сбежались люди. И без того испуганные, боязливо заходили в избу, жались у порога. Каждый, забыв все иное, вдруг вспомнил, что не было на хуторе более работящего, более рассудительного, более веселого, более отзывчивого на горе и беду, более несчастного напоследок, чем Андрей Иванович Коромыслов, по прозвищу Андрюха Веселуха.
— Отмаялся, сердешный, обрел покой, — сказал кто-то, и все согласились, что так старику, видно, и суждено было помереть — в одиночестве, грозовой ночью.
Недели за две до этого, будто уже чуя что, Веселуха принес Павлу Игнатьевичу десятку денег и листок с адресами, чтобы в случае чего отбили бы телеграммы.
Первым прикатил живущий в недалеком городке Гришка-меньшак, сорокалетний угрюмый мужик с большими залысинами на квадратной рыжей голове. Он остался недоволен, что по завещанию старика решено хоронить здесь, подле старухи, а не на хомутовском кладбище. Посчитав главным распорядителем Павла Игнатьевича, он насел на него с криком, слюной брызгал и притопывал ногой. Довод привел такой: дорога на хутор и теперь не ахти, а разъедется народ и совсем она заглохнет. Иной бы раз, рассуждал Гришка-меньшак, и наведался на могилку, а как, если проезда не будет.
Потом приехали другие дети Веселухи, кроме далеко обитающего Степки, — еще один сын, на которого по его неприметности никто не обратил внимания, и три дочери. На этих не хочешь, а поглядишь. Высокие и дородные, на лицо строгие, непривлекательные, голосом крикливые, характером сварливые. Город не истребил в них деревенских манер, а может, только испортил, разбавив чем-то искусственным, показным и хвастливым. Они степенно вылезли из машин, купленных на медовые деньги Веселухи, высадили испуганных ребятишек. Сестры нагоняли на лица безутешную скорбь, но она держалась плохо, слетала, только за ней переставали следить.
Вся эта орава, не вмешиваясь в похоронные хлопоты стариков-хуторян, бродила вокруг дома, по огороду, где для старика была посажена Семенихой грядка лука, чтобы мог когда пощипать зеленого пера. Остальное место на огороде заполонила лебеда. Не раз прошлись из края в край недлинной хуторской улочкой — сестры впереди, взявшись под руки, братья позади. Разглядывали покалеченные дома, поваленные ворота и заплоты, рассуждали о силе стихий. Они уже были чужие хутору, и хутор был им чужой.
А по хутору перестукивались топоры, визжали по сухому дереву пилы. Это присланные из Хомутово люди поправляли то, что еще годилось на поправу и жилье, стеклили окна. Не трогали лишь дворовые ограды и крыши: незачем, распорядился Глазков, ладить их, коли жить тут осталось считанные дни. Теперь мало кто роптал, что приходится ехать от привычного в неизвестное. Часть стариков развезли — в Хомутово, другие деревни, в города. Кто к сыну подался, кто к дочери, кто к внуку, уже не делая расчета, где будет лучше.
Алексей тоже предупредил своих, чтобы собирались. Семениха сразу в слезы, хотя знала и ждала этого часа. Павел Игнатьевич тоже насупился, растерянно бродил по разбитому двору. Прикидывал, что взять с собой из всего нужного и ненужного, скопленного за долгую жизнь. Брался за одно, другое, третье, подолгу держал в руках какую-нибудь вещицу и бросал ее на кучу мусора. «Ничего теперь не надо», — отрешенно и тоскливо думал он.
Старуха Скородумова, уже другой день живущая у Ивана в Хомутово, пришла на похороны и рассказывала Семенихе, как вчера же она поругалась и со снохой, и с сыном.
— Ну, девка, — сказала ей Семениха, — веселая жисть твоя будет. Напляшешься и под гармонь и без гармони.
— Напляшусь, кума, напляшусь, чё и говорить, — отвечала та и торопливо крестилась. — Изба-то моя ничё, может, назад воротиться? А, кум? Чё я там забыла, у Ивана-то?
— Дело твое, — отвечал ей старик.
Возле дома Коромыслова старуха не удержалась, встряла в принципиальный разговор детей Веселухи, рядившихся, кто сколько денег должен положить на похороны. Скорее думая о себе, дальнейшем своем житье, старуха Скородумова взъярилась.
— Нет! — кричала она. — Не будет вам прощенья ни на этом, ни на том свете! Отольются отца-матери слезы! Отольются!!
Еле уняли ее.
После поминок, когда завечерело, у поваленных ворот остановился грузовик, порычал там и стих. Старики Глазковы, как раз сидевшие за самоваром, испуганно посмотрели друг на друга, разом вздохнули.
— Алешка приехал! — прошептала Семениха.