— Он самый, — тоже шепотом ответил ей Павел Игнатьевич. — Ты, мать, только не реви… Теперь хоть что делай, а один край. Другие старики вроде живут.
— Я ничё, ничё, — уже через слезы обронила Семениха.
Они замолчали, затаились, будто бы Алексей не найдет их, с тем и уедет. Но нет же, идет. Хлобыстнул дверь так, что изба дрогнула, просыпав с потолка ошметья известки. Встал у порога, сердито сказал:
— Не вижу активности, граждане переселенцы!
— Садись, чаю попей, — встрепенулась мать. Ее руки суетливо зашмыгали по столу, подвигая Алексею крупные куски сладкого пирога. «Хоть какую лишнюю минуту выгадать», — думала старуха.
— Ладно, плесни чашечку, — Алексей смахнул фуражку, привалился к столу. — Все собрали?
— Голому собраться — только подпоясаться, — нехотя отозвался Павел Игнатьевич. — Уж не трогал бы нас… Остается же народ на хуторе, и мы бы…
— Ты, батя, кончай с этой агитацией! — сразу обозлился Алексей.
Шумно прихлебывая чай, он внимательным долгим взглядом обвел избу. Бедная в общем-то изба. Двинутые ураганом бревна раскололи штукатурку, местами она обвалилась. Мебелишка сработана из вольного леса, рассчитана не на красоту, а прочность. Печь смотрит черным зевом…
— А теперь — подъем! — скомандовал Алексей. — Живо у меня!
Семениху эта окончательность опять настроила на слезы. Павел Игнатьевич тоже был около того. Молчком поднялся, пошел во двор, оттуда в огород, выбитый градом до черноты. Постоял, поглядел на озерный простор, подернутый вечерней дымкой. Невыносимая боль захлестнула грудь, пересекла дыхание.
— Слышь, Алешка, — сказал через силу подошедшему сыну. — Никуда я не поеду. Не могу я, Алешка!
— Это не новость, — проворчал Алексей. — Пошли грузиться.
— Да не могу я! Не могу!!
— Перемелется, — ответил Алексей и ушел огорода.
Ничего не было собрано. Алексей взялся сам, но не мог разобрать, что к чему, что взять, что бросать. Чертыхаясь, вдвоем с шофером запихнули в кузов старый сундук.
— Ладно, остальное потом, — решил Алексей. — Поехали, граждане переселенцы, поехали!
Мать посадил в кабину, сам с отцом устроился в кузове на сундуке. Грузовик взревел и покатил в Хомутово.
Уже в дороге Семениха как бы очнулась от забытья, в котором пребывала с той самой минуты, как Алешка переступил порог избы. Она прижимала к груди самовар, а глаза ее, полнехонькие слез ничего не видели. Ничего…
У себя дома Алексей продолжал шуметь и суетиться, сам принялся готовить ужин. А Семениха как села у порога, так и не двинулась с места. Павел Игнатьевич, побродив по дому, устроился рядышком — такой же растерянный, испуганный и пришибленный.
— Прошу к столу! — громко, вспугнув стариков, объявил Алексей.
На какой-то торжественный случай береглась в доме бутылка доброго вина. На стол ее! Разлил янтарное вино в тонконогие хрупкие рюмашки, поднял свою.
— Ну-с! С новосельем вас, Анна Семеновна и Павел Игнатьевич! Живите и радуйтесь. Мама, а ну вытри слезы!
— Я ничё, — быстро ответила Семениха. Она отпила глоток, осторожно поставила рюмку на стол и опять замерла, поджавши губы.
— Однако! — усмехнулся Алексей.
— Ладно тебе! — проворчал Павел Игнатьевич. — И так душа не на месте. Телевизор бы включил, что ли…
Телевизор цветной, прелесть. Но сейчас Семенихе и он не по нраву.
— Наш тоже ничё. Лутше кажет, — вспомнила она о своем стареньком «Рекорде».
Шел «Клуб кинопутешественников». В тропическом лесу порхают диковинные птицы, бродят гороподобные слоны и другое зверье. Но все теперь старухе не то. Все не так.
— А я ведь спать хочу, — сказал Алексей и потянулся до хруста в суставах. — Если вы не возражаете, конечно.
— Ложись, сыночек, ложись, — встрепенулась Семениха. — Я тут сама приберусь. Отдыхай.
Еще, кажется, голова не коснулась подушки, еще глаза не закрылись, как вдруг с неимоверной быстротой замелькали события минувших суток — вечер, суматошная ночь, суматошный день и опять вечер. Как бежал он, захлебываясь ветром, на фуражный двор, как гнал машину на хутор, метался там из двора в двор, успокаивая стариков, как утром его самого успокаивал Кутейников, как… Картинки замелькали еще быстрее, тихий звон ударил в голову, и все пропало, вытесненное сном.
Утром, еще в полутьме, отец растолкал его.
— Что? — не понял Алексей.
— Пошли мы, Алешка, — виноватым голосом сказал Павел Игнатьевич.
— Куда, зачем, почему? — Алексей сел на кровати, зевнул, кулаком потер глаза. — Куда пошли?
— Домой, Алешка… Ты уж не гневайся, не понуждай без воли.