Алексей начал делать еще какую-то прикидку, но мысли путались. Он засыпал. Вагон качался, почти с равными промежутками мимо грохотали встречные поезда. И когда Алексею почудилось, что вагон оторвался от земли и летит, он заснул.
Матвей Савельевич тоже угомонился не сразу.
Его слова о том, что он руководитель из прошлого, сказанные Дубову у околицы Жуковки, были не вдруг возникшие. Нынешнее лето заставило Коваленко крепко задуматься над этим. Он открыл для себя весьма интересную новость. Так долго он смог продержаться в руководящей сфере района не потому, что кто-то любил, его и охранял, а лишь потому, что долгое время он был равным среди равных. В сложном механизме управления районом еще вращались шестерни, поставленные лет двадцать назад, а то и больше. Не меняли их, даже если и следовало, по той простой причине, что не было замены — доброй, новой, прочной, сделанной не в кузнице практического опыта, где все определяет кузнец-случай, а в условиях, если годится такое сравнение, точного заводского производства.
Ему, Матвею, остается теперь что? Дубов, можно сказать, уже определил ему срок — будущая весна. Если, конечно, не случится что-нибудь такое, что в один час все решит. Но этого он, Матвей Савельевич Коваленко, не допустит, он постарается уйти достойно и по-доброму.
От этой мысли ему стало хорошо и легко. И сон ему приснился легкий и приятный: он увидел себя на пасеке…
Яков Николаевич Хасанов заснул сразу. И у него нашлось бы о чем подумать под размеренный стукоток вагонных колес, но он просто очень хотел спать.
А Федулов совсем не спал. Лежал на спине, на одном боку, на другом, выбирая удобное положение, но сон никак не брал. Не выдержав этой пытки, он вышел в коридор, сел на откидной стульчик, уперся лбом в прохладное стекло и смотрел в редкую, разбавленную темноту летней ночи.
За последние дни, особенно после отчета Дубова на бюро обкома партии, у них случилось несколько мелких, но публичных стычек. А в районе слишком чутко реагируют на то, как относится первый секретарь райкома к любому человеку. В раздражении Федулов подводил себя уже к той мысли, что все нападки на него обусловлены единственной целью — выжить его из района. Михаил Сергеевич уже прозондировал, как реагируют на все это в областном управлении, и сделал для себя малоутешительный вывод. Как теперь быть, что теперь делать, к чему устремляться? Вопросов много, а ответа нет ни на один. Вот такая она получается жизнь в нынешнее лето.
Не дожидаясь лифта, Алексей бегом поднялся на пятый этаж, несколько секунд, переводя дух, постоял у двери, обитой коричневым дерматином, и позвонил. Еще нажал кнопку звонка, еще и еще.
Открыла теща, Валентина Юрьевна. В оранжевом халате до пят. За ее спиной маячил испуганный Роман Андреевич. Бородка у него привычно задрана, словно он силится разглядеть что-то далекое-далекое. На голове несуразная шапочка, которую он надевает только садясь за письменный стол.
— Так быстро? — воскликнула удивленная Валентина Юрьевна и живо обернулась к мужу. — Роман, ты видишь, это же Алеша! Он уже прилетел!
— Зрю, — ответил Роман Андреевич.
— Я соскучился, — объявил Алексей и швырнул портфель в угол просторной прихожей. — Аэрофлот охотно идет навстречу скучающим мужьям. Билеты вне очереди и другие льготы согласно тарифу… А Оля где? — он перешел на свой привычный деловито-требовательный тон. — Я спрашиваю: где Ольга?
— Ты разве не получил телеграмму? — в свою очередь спросила Валентина Юрьевна. На ее нестареющем, благодаря современной косметике, лице отразилось величайшее изумление.
— Я попутно завернул, из Новосибирска, — Алексей часто заморгал и ожесточенно, оставляя красные полосы, потер лоб. — Мы там по сенокосным делам, — но вдруг, заподозрив неладное, а может быть и страшное, он закричал: — Где Оля? Где Ольга?
Говорят, человек способен в одну секунду задать себе уйму вопросов, ответить на них, представить, то есть вообразить, все, что угодно. Сейчас у Алексея как раз и возникло такое мгновение.
«С нею что-то случилось. Да, случилось, — заметались мысли. — Ее уже нет в живых. Она умерла! Так вот почему она уехала! Она болела, она страдала. Она знала, что конец близок. Теперь мне все-все понятно… Почему же они не плачут, не рыдают, не кричат? Или уже нарыдались и накричались?»