Роман Андреевич положил чадящую трубку на рукопись, засыпав бумагу пеплом. Уставился на зятя, как, наверное, смотрит на студента, не помнящего дня рождения царя Ивана по прозвищу Грозный.
— Валентина! — закричал тесть. — Валентина, поди сюда!
Валентина Юрьевна тотчас же явилась.
— Ты только послушай, что говорит этот Гамлет Уваловского района. Он обвиняет, он обличает и выводит на чистую воду. Ты попроси его, пусть повторит.
— Я хочу спать, — сказал Алексей. — Мне рано вставать. У вас не найдется вязанки ржаной соломы? Мы так привыкшие.
Он еще долго слышал, как бубнил тесть, как теща, вопреки сложившейся практике, приняла вдруг сторону зятя, и до Алексея доносилось ее взволнованное: «Кошмар! Стресс! Он потерял голову! Он ее безумно любит! Стресс! Кошмар!..»
Утром Алексей сразу же засобирался в больницу. Ругнул себя за вчерашнюю выходку, но все ж решил: «Ладно, это им на пользу». Чуть поводил бритвой по щекам, сполоснул лицо, оделся. И ушел бы тайком, но в прихожей зацепился за стул, тот грохнулся. Из спальни тут же появилась Валентина Юрьевна.
— Туда пускают только после пяти вечера, — сказала она. — Мы пойдем вместе.
— Я пойду один. У меня самолет в половине пятого.
— Что за тон, Алексей? Кошмар какой-то! Я повторяю: тебя не пустят в больницу.
— А мы из деревни, московских порядков не знаем, — угрюмо ответил он ей и ушел, едва удержав себя от соблазна хорошенько хлопнуть дверью.
По дороге в больницу ему вдруг пришла в голову интересная, как показалось, идея. Какие-то процессы, происходящие в атмосфере, регулируют не одну только погоду, они управляют эмоциями людей и даже их поступками. Действуют то положительно, то отрицательно. Во время глобальных погодных катаклизмов обостряются чувства, все видится и воспринимается четче, яснее, понятнее… Но тут же и определил, что все это ерунда.
В больнице он кого-то упрашивал. Кому-то объяснял, кто он и откуда. С кем-то ругался. Перед кем-то извинялся. Потом только Алексею выдали стоптанные больничные тапочки и мятый белый халат без пуговиц.
Первый этаж, второй, третий… Поворот, еще поворот… Тридцать вторая палата, тридцать третья, тридцать четвертая… Подошел, постоял, побледнел, заволновался. Вошел. Малюсенькая палата (результат стараний Валентины Юрьевны) с маленьким окошком. Белые стены, белая кровать, белое лицо на белой подушке, белая рука поверх белого одеяла.
— Алеша, это я, — сказала она. — Здравствуй, Алеша!
Он подошел к кровати, опустился на колени, взял ее маленькие ладошки и прижал к щеке. Ладошки горячие, слышно, как под кожей бьется кровь. Без очков ее лицо беспомощное и беззащитное. Щеки опали, из-за этого глаза вроде стали больше.
— Прости, — прошептал Алексей. — Я очень и очень плохой человек. Я очень был сердит на тебя. Но ты простишь, ладно?
— Алеша, ты хороший человек и ни в чем не виноват, — тоже шепотом ответила Ольга. — Это я ужасно глупая и мнительная… Есть такое выражение: неясная тревога. Вроде бы нет причин, а страх преследует, не отступает. Больше всего угнетает эта неотступность страха… Я только не говорила, не хотела пугать тебя, но в последнее время я очень плохо себя чувствовала. Кое-как дождалась отпуска. Мама сразу начала действовать, в тот же день, как я приехала. Она это умеет… Как они тебя встретили?
— Тебе не трудно говорить? — спросил он.
— Совсем нетрудно. Расскажи мне хомутовские новости. Николай Петрович не проговорился о моем увольнении?
— Сразу же. Но это получилось случайно… Зачем ты сделала это?
— Я же говорю: страх и отчаяние.
— У нас ураган был, — начал он и тут же обругал себя: «Нет, я действительно скотина. Сейчас начну докладывать о суточных надоях молока и трудовых достижениях Егора Басарова».
— Это, должно быть, очень страшно, — Ольга поежилась. — Я ни разу не видела урагана. Страшно было, Алеша? Впрочем, я дуреха. Но большинство людей, если не все, не могут сразу воспринять любое трагическое событие, поскольку у них нет реального впечатления, они не очевидцы. Поэтому… Не обращай внимания, я стала ужасно болтливая.