— Ну и правильно, что не курите, — похвалила Ираида Григорьевна, но сама закурила, затягиваясь жадно и нервно.
Только теперь Алексей вспомнил, что прежде несколько раз мельком видел ее в доме тестя и тещи.
— Так я слушаю, — напомнил он. — У меня самолет в половине пятого. К утру я должен быть дома.
— Да, да… С Валентиной Юрьевной мы давние подруги. Она милая прелестная женщина. Олю я знаю с рождения. Это милый прелестный ребенок, — Ираида Григорьевна говорила отрывисто, вроде через силу.
Алексей уже начал злиться.
— Биографию Валентины Юрьевны, а тем более Ольги я знаю достаточно подробно. Могу добавить, что и Роман Андреевич тоже милый и прелестный мужчина. Не так ли?
— Понимаете, Алексей, в чем дело? — Ираида Григорьевна погасила в пепельнице окурок и тут же взяла новую сигарету. — Вы муж Оли, вам я должна сказать, но надеюсь, что об этом не узнают ни Оля, ни Валентина Юрьевна. С Олей не все благополучно. То есть очень плохо.
«Сколь странен этот мир, сколько страстей вокруг самой заурядной операции», — подумал Алексей и не уловил еще несколько отрывистых фраз, сказанных Ираидой Григорьевной.
— Что значит — плохо? — переспросил он.
— У нее опухоль, — тихо повторила она. — Теперь, кажется, слишком поздно. Так говорят специалисты.
Она еще что-то говорила, но он не слышал, видел только, как открывается ее рот, как катятся из глаз слезы.
АВГУСТ
Неожиданный среди знойных дней заморозок (синоптики тут же подсчитали, сколько десятилетий не было столь резкого перепада температуры) добил и без того чахлую кукурузу — основную силосную культуру. В одну ночь из зеленых стали коричневыми ее листья и жестяно зазвенели на ветру.
Начали в области убирать сохранившиеся зерновые. Гектар давал один-два, от силы три центнера щуплой иссушенной пшеницы.
В конце июля и первых числах августа на всех больших и малых станциях грузились на платформы тракторы, автомобили, сенокосилки, прессы, навесные приспособления, передвижные сварочные аппараты, походные кухни, тюки с постелями, ящики с посудой. Железнодорожные составы большой скоростью двинулись на восток и на юг — в Краснодарский край, Новосибирскую, Томскую, Одесскую, Херсонскую области.
Теперь в разговорах селян только и слышалось: солома, солома, солома. Лишь на Кубани предполагалось запрессовать, доставить к железной дороге и погрузить в вагоны ни много, ли мало, а сто пятьдесят тысяч тонн этого добра, которое у себя дома прежде гнило по краям полей, сжигалось или использовалось как добавка к более ценным кормам. Финансисты, прикинув приблизительную стоимость привозной соломки, хватались за голову. Но что делать?
Собрались в дорогу и хомутовцы. На первую смену сроком на месяц было назначено двадцать человек под началом инженера Рязанцева. Басаров, узнав, что милостями Глазкова он включен в эту команду на главную роль машиниста пресса и первого пылеглотателя, для начала сделал свое обычное в таком случае заявление. Что он в гробу видал эту солому и так далее, но уже непечатное. Но как степняка манит горький запах полыни, так и Басаров быстро обрел чуть не позабытое чувство дальней дороги. Посветлел лицом, задорно поднял голову, засуетился, залетал по деревне, едва касаясь грешной земли, ничего не слыша и ничего не видя. Реальный нынешний деревенский мир сразу заслонили видения общих и плацкартных вагонов, ожиданий на вокзалах, времянок, палаток, костров, пугающей и чарующей неразберихи кочевой жизни, где человек обретает зримую силу творить из хаоса земную бетонно-железную твердь и моря, и свет. Сердце гулко торкается в ставшей вдруг тесной груди, дает новую и новую энергию. Все-то сейчас мило, все-то дорого.
— Нет, сколь волка не корми — все в лес смотрит, — сказала Клавдия, но без злости, без нервов, а просто так, как о жизненном факте. Егор Харитонович не взвинтился по старой привычке, не заорал, а скромно потупился и ответил ей, что пословица насчет исправления горбатых могилою придумана не зря.
Он выволок из чулана свой чемоданишко и чуть не прослезился над ним — потертым, битым, мятым, ободранным, пригодным быть не только вместилищем походного барахла, но и сиденьем, когда не на чем сидеть, столом, когда нечем больше заменить стол, подушкой, когда некуда больше приклонить буйную голову.
— Соскучился, дурачок? Заждался? Ничего, наверстаем, между протчим, — приговаривал Егор Харитонович, сбивая мокрой тряпкой пыль с боков чемодана-ветерана. — На Кубань с тобой слётаем. Ты там не был и я там не был. Тебе интересно будет, а мне, между протчим, — вдвойне.