К вечеру он сходил в баню, напарился до одури, потом уговорил чекушку водки, значимость которой усилилась тем, что купила ее Клавдия — без просьб и нытья, а по собственной инициативе. Горячий и мокрый после бани, он весь расслабился и стал философски-мечтательным.
— Вот говорят, что нету у человека души, — ударился в рассуждения Егор Харитонович. — Брехня, между протчим! Не у всякого-разного, но — есть! С большим выбором, на тыщу народу одна-две приходится. А мне вот досталась. Но не нашенская. Я думаю, от бродяжки какого отлетела за ненадобностью и ко мне присобачилась. Тянет и тянет, сосет и сосет. Напропалую командует. С ней ухо востро держи. Чуть зевнул — она тебя раз по башке! Ты живой, но без сознания. Тем моментом куда она захотела, туда и потащила. Вроде не желаешь, а идешь, бегом летаешь…
Девчонки ластятся к нему, удивленные не тем, что отец уезжает, а тем, что его отъезд не сопровождается, как бывало, криком и руганью. Один только Витька взревывает и требует:
— Я тоже поеду!
— Поедешь, поедешь, — уговаривает его Клавдия. — В папочку угодишься — весь свет облётаешь.
Но говорит она не сердито, не в досаду Егору, а так просто. Если бы он сам по себе сорвался, тогда другое дело. А тут по нужде, не один — тысячи едут.
— Матери чтоб пособляли, — Егор Харитонович дает наказ девчонкам. — Вас орава, она — одна. А ты, архаровец, — обращается он к Шурке, чтоб без всяких-яких! Понял?
— Ладно, — соглашается Шурка.
Клавдия взялась укладывать чемодан.
— Белья-то сколь положить? — спросила она. — Три пары хватит?
— Я что — намываться туда поехал? — засмеялся Егор Харитонович. — Положи одну смену, там постираю. Нам не привыкать себя обихаживать.
— Брюки хорошие положу, — вроде не слушает его Клавдия. — В кино когда пойдешь или собрание какое. А, Егорушка?
— Какое тебе кино? Знаю я, как ее матушку прессуют. За день навалохаешься — сапоги снять силы не хватит.
— Не велик груз, не затянет.
Несмотря на все, что случилось этим летом, Клавдия обрела давно жданную успокоенность. Это не замедлило отразиться на ее душевном и внешнем виде. Раньше и говорила, что попадя, и ходила в чем попадя, наивно считая, что все годится и все сойдет, коли жизнь у нее такая распроклятая — быть в доме и за бабу и за мужика. Теперь из дома не выйдет, не глянув прежде в зеркало: какая она из себя. Она уже не молчит, как бывало прежде, когда женщины на ферме начинают перебирать достоинства и пороки своих мужиков. Теперь и она с полным основанием вставляет свое словечко и даже может похвалиться миром и благодатью в своей семье. И когда по деревне теперь говорили, что вон сколько камыша к зиме наворочено, и хвалили при этом Егора, она гордо вскидывала голову и поясняла:
— Не из последних выбирала.
Если говорить высокими словами, Клавдия с честью выполняла свой бабий долг. Ее будто и не касалась усталь. Только редко-редко, присев на минуту, она говорила не удрученно, а скорее удивленно:
— Чёй-то уморилась я…
Но тут же вскакивала, подгоняемая новой и новой работой. Все бегом, все на лету. Ест и то на ходу, приткнувшись к краешку стола.
Чемодан собран, стоит у порога. Кажется, покачивается, постукивает в нетерпении железными уголками. Ему ноги — сам убежал бы, не дожидаясь хозяина.
Закончился еще один день. Солнце зашло, серо-мглистое небо сделалось как неживое, тронь его — оно и осыплется трухой.
Егор Харитонович вышел за ворота, где для сиденья приспособлено старое бревно, источенное временем. Сидел, курил, глазел по сторонам. Мимо, направляясь в Дом культуры, ковылял Кутейников. Остановился, присел рядом.
— Готов, солдат, к походу? — спросил Егора Харитоновича.
— Да изготовился, долго ли.
— С охотой едешь, Егор? — опять допытывается Николай Петрович.
— А что? Нам, между протчим, не привыкать.
— Это хорошо, — Николай Петрович помолчал. — Просьба к тебе, Егор Харитонович и поручение от партийной организации. Ты человек бывалый, виды видавший. Приглядывай там за ребятами. Чтобы питались нормально и вели себя, как в гостях положено.
— Я тут при чем? — удивился Басаров. — Саша Иванович за старшего, его голове и болеть.
— Он сам собой, а ты все ж постарше, поопытнее. Считай, что это моя личная просьба.
Хотелось Басарову сказать в ответ какую-нибудь шуточку-прибауточку, но не получилось. Вместо этого сказал:
— Ты не беспокойся, Николай Петрович.
— Вот и договорились, — Кутейников довольно засмеялся и добавил, обращаясь к вышедшей за ворота Клавдии. — Не боишься, Кланя, отпускать Егора Харитоновича?