— Может, это просто так написали? — высказал свое соображение Егор Харитонович. — Для агитации. Разным губошлепам, вроде нас, дух подымать.
— Не г-городи огород на пустом месте, — посоветовал ему Саша Иванович. — Давай лучше думать, откуда у нас берутся простои. Почему такие долгие перекуры?
— Здрасте! — удивился Басаров. — Что ж теперь — весь день не куря вкалывать?
— Ты не заводись, — строго попросил Саша Иванович. — Ты думай, мозгой шевели.
— Нечего тут голову ломать. Давай лучше мужиков спросим, они, между протчим, не дурнее нас с тобой. За исключением Ивана.
— Прежде чем спрашивать, — рассудил Рязанцев, — я хочу иметь свое мнение и предложения.
Егор Харитонович скоблит затылок, изображает на лице огромную умственную работу: нижняя губа прикушена, лоб в морщинах, бровешки строго сдвинуты, взгляд неподвижен и пронзителен.
— Ничего, Саша Иванович. Голь на выдумку хитра, авось и мы чего стоим.
Окольным путем до Виталия Андреевича Дубова дошел нехороший слушок. Очень даже нехороший. Будто бы Матвей Коваленко, вступив в сговор с директором молочного завода, магазинным маслом дотянул план сдачи молока. То есть у того же директора купил и тому же директору продал, но уже как бы молоком.
Сперва Дубов недоверчиво усмехнулся на такую новость. Мало ли кому что в голову взбредет. Но тут же и насторожился: это ведь Матвей, от него можно ждать. Потом Дубов заволновался: такие штучки-дрючки именуются преступлением, и наказаний виновному бывает сразу три. Снятие с работы, исключение из партии и возбуждение уголовного дела.
Конечно, слух — это еще не факт. Мало ли чего не наплетут по злобе, зависти или глупости. Но уж больно ушлые оба — и Коваленко, и директор завода Страхов.
Виталий Андреевич настроился пустить дело обычным в таких случаях путем — дать задание народному контролю, чтобы досконально проверили финансовые взаимоотношения колхоза и молочного завода. Но что-то удержало его. Нет, решил он, надо самому сначала посмотреть. Если за этим сигналом ничего нет, буду знать я один. Лишние страсти-мордасти нам совсем ни к чему.
Это было в правилах Дубова: делать все так, чтобы не обидеть кого-то случайно.
В «Ударник» Виталий Андреевич выбрался только через несколько дней, в субботу. Уже дорогой еще раз прошелся по цифрам дойного стада колхоза, валового надоя и сдачи молока. Интересно получается: Коваленко сдает почти все, эта слишком высокая товарность и настораживает. Значит, Матвей, ко всему прочему, еще и жулик. От этой мысли Дубову сделалось тоскливо и горько. Как учителю, которого обвиняют, что он неправильно воспитал учеников. Наливаясь этой горечью и злостью прежде всего на себя, Виталий Андреевич нетерпеливо смотрел на дорогу: скорей доехать и все выяснить на месте.
— Что мы плетемся? Прибавь маленько, — хмуро попросил он шофера и засопел, запыхтел. Щеки сразу обвисли, глаза сузились, прикрылись лохмотьями широких бровей, губы задвигались, будто жует что-то липкое и вязкое.
Машина пошла резвее, в открытом окне запел сухой встречный ветер. Скосив взгляд на Дубова, шофер сделал уже проверенный практикой вывод: ничего хорошего Матвею Коваленко этот приезд не даст.
В «Ударнике» был выходной. По деревне слонялась принаряженная молодежь, людно было на берегу озера. У конторы-барака звенел усиленный репродуктором голос Руслановой: «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал…» Сильнее обычного хлопнув дверцей машины, Виталий Андреевич несколько секунд постоял, вздохнул и торопливо поднялся на глухо скрипнувшее крыльцо конторы, прошел длинным полутемным коридором и остановился перед дверью с табличкой «Партбюро».
Едва только Дубов вошел, еще ни слова не сказал, но секретарь партбюро Вдовин уже понял: быть грозе. Виктор Афанасьевич вскочил и зачем-то начал собирать раскиданные по столу бумаги.
— Ты знал, что Матвей и Страхов махлюют с молоком? — с угрозой спросил Дубов. — Только честно. Знал или не знал?
Низкорослый, тщедушный, похожий на мальчишку Вдовин часто замигал, шмыгнул носом.
— Наверняка не знал, — торопливо ответил он, — но догадывался. Как-то спросил Матвея Савельевича, а он мне: не в свое дело не лезь.