— На фоне небывалого подъема сельского хозяйства, — заговорил Антон в обычной своей дурашливой манере, — когда мы все как один, находятся отдельные люди, сознательность которых…
— Ты что, заболел? — Наташа в недоумении уставилась на Антона.
— Речь Кузина излагаю. Вот с кого узоры снимать! Его уже к стенке приперли, уже по голове бьют, а он хоть бы что… А если серьезно, Натаха, то на кой леший ты полезла выступать? Я лично не понимаю, не дано. Ты что, правду уйдешь с фермы или, извиняюсь, это был треп под настроение?
— Уйду…
— Куда, если не секрет?
— Все равно! — в голосе Наташи слышится журавлевское бесшабашно-отчаянное упрямство: сказано — сделано.
— Слушай, Натаха, — заволновался Антон. — Может того… В Сибирь вместе махнем.
— С тобой что ли? — Наташа по-отцовски усмехнулась.
— А что?! Я такой… Ну их всех, пускай сами тут разбираются, кто кому должен.
— Глупый ты, Антошка, — уже засмеялась Наташа. — Пошла я.
— Так и я пошел! — обрадовался Антон. — Нам же по дороге…
Ветер качает и качает фонарь. Деревне полагалось бы спать уже, но она тихо бурлит. У кого-то не хватило терпения дождаться завтрашнего дня, когда в лесу будет общее гуляние с музыкой и концертом. На краю деревни наяривает гармонь и нестройные голоса поют частушки-нескладушки.
Не спится и Кузину. Уже лег, правда, но проворочался с час, поднялся, оделся, вышел на улицу и пошел походкой праздного гуляющего человека. Внешне спокоен, а внутри клокочет.
Он обижен на Волошина — за резкость выступления на собрании, за оправдание выходок Журавлева. После собрания Волошин не поговорил наедине, хоть и было о чем, а сразу ушел с агрономом. О чем они теперь толкуют? Какие оценки дают ему и какие планы составляют? Или все иначе? Волошин внушает молодому секретарю, что надо умело поддерживать авторитет председателя?..
Сегодня Кузину по-настоящему стало обидно за себя. За все. Постоянную нервотрепку, круговерть забот, частые попреки и редкую похвалу, да и то адресуемую не ему лично, а всему колхозу. Светлым праздником за последние годы был только один месяц. Однажды Захару Петровичу по секрету сказали, что есть намерение выдвинуть его. После месяца сладко-томительного ожидания где-то что-то не сработало, и начальником управления сельского хозяйства взяли председателя соседнего колхоза…
Из темноты неожиданно возник понурый и растерянный Григорий Козелков.
— Я уж с ног сбился, — заговорил с облегчением Григорий. — Туда-сюда, нет председателя, пропал.
— Чего тебе? — Кузин поморщился.
— Как чего? Это же, откровенно выражаясь… Не в ту позицию вы, Захар Петрович, встали, — высказал Григорий свои соображения. — Надо было на успехи нажимать и каяться. Виноват, мол, упускал, больше такого не повторится. Стратегическая ошибка у нас получилась. Я специально во время доклада за Волошиным наблюдал. У него же все на лице написано было! Сперва ничего, а потом давай брови сводить, подбородок чесать. Под конец почернел весь. Надо было, Захар Петрович, изредка поглядывать на него и поправки делать.
— Уйди, Гришка, без тебя тошно, — тоскливо и отрешенно попросил Кузин. Это испугало Козелкова, привыкшего в любой ситуации быть поддержкой и опорой председателя.
— А куда я пойду? Кто меня ждет? — со злостью и горечью спросил Козелков.
— Не знаю, — Захар Петрович пожал плечами. — Слышал, что на собрании сказано было? Гнать тебя из конторы как бесполезную единицу. И вредную.
— Опять и клуб, старух в хор собирать?
— Можно и к Журавлеву. Это ему как раз будет — воспитывать… Ладно, Гришка, ступай, дай одному побыть. Гул какой-то у меня в голове.
— Захар Петрович, — умоляюще воскликнул Козелков.
— Ступай! Найду тебе работу.
— Я же верой и правдой, — засиял Козелков.
— Сгинь! — закричал Кузин.
Захар Петрович еще прошелся улицей, остановился у какого-то дома, сел на скамейку, уперся взглядом в пустую темноту. С болью подумалось ему, что вон какая большая деревня Журавли, но по душам поговорить не с кем. Раньше был Иван. Стучись к нему в ночь-полночь и жалься. Повертит головой, пофыркает, пощурит глаза и скажет определенно: с глупостью ты пришел или дельное что принес.
Вспомнив об этом, Кузин поднялся и торопливо зашагал в тот край деревни, где стоит журавлевский дом. А зачем пошел — Захар Петрович этого еще не знал.
Журавлевский дом темен и тих. Уняв сердце от быстрой ходьбы, Захар Петрович подошел к окошку, негромко постучал в раму. Почти тут же, будто его ждали, к стеклу прилипло лицо Ивана Михайловича.