«Вот же зараза!» — думал он о волнении и нетерпении, которые наваливаются на него в канун большой работы. Уже завтра, едва комбайны обойдут пару кругов, выстригут просеки в хлебе и расстелят пухлые валки, — уже завтра все пройдет, останется один азарт…
А вечером уезжала на экзамены Наташа. Когда чемодан был уложен и поставлен у порога, Мария Павловна не удержалась, всплакнула.
— Ничего! — бодрился Иван Михайлович. — Не на край земли едет. Никому от учебы худа не было. Так ведь, ребята?
Он сам донес чемодан до остановки. Когда автобус укатил, Журавлев постоял в одиночестве и побрел домой. Дорогой попался навстречу Кузин.
— Уехала уже? — спросил он. — Эх вы, журавли горластые, испортили всю музыку. Если б не твоя дурь, Иван, разве бы так колхоз Наташку на учебу провожал?
Иван Михайлович ничего ему не ответил, сумрачно отмахнулся и пошел своей дорогой.
…Через два дня, когда все колхозные комбайны пошли в ход, Журавлев бегал по полю, где работали Андрей, Сашка и Антон. То одного, то другого остановит, чуть не носом тычет в стерню.
— Кто так косит, елки зеленые! Куда мчишь? Ах, не заметил! Башкой крути на все стороны!
Во многих местах ветер свалил пшеницу, примял ее. Тут уж не косьба, а маята одна. С разных сторон тычется жатка в завал, пока не найдется направление, с которого легче всего поднять пшеницу и срезать ее.
Оседлав мотоцикл, Журавлев летел на пахоту.
— Почему плуг пляшет?
— Земля сильно твердая, — оправдывается Пашка.
— Твердая, говоришь? Дай попробую!
Лез в кабину, брался за рычаги, гнал трактор до края загонки, потом хитро щурил глаза и спрашивал:
— Видел? Вот тебе и елки зеленые!
Меж делом, по дороге в мастерскую, заскочил в контору, насел на Захара Петровича с требованием немедля дать горячий обед в поле. Кузин пообещал продумать этот вопрос.
— Ага, продумаешь до конца уборки! Ты сейчас давай!
— Сам организуй, — посоветовал Кузин.
— И организую! Человека давай.
— А где его взять? — Захар Петрович развел руками.
Человек нашелся. Марфа Егоровна сама назвалась в поварихи. Не мешкая, Иван Михайлович усадил старуху в коляску мотоцикла и помчал на склад за провизией и посудой. Доставил повариху на табор, еще раз сгонял в деревню, припер десятка четыре кирпичей и глины на раствор. К вечеру того же дня рядом с будкой была выстроена печка.
Покончив с этим делом, Журавлев опять ударился в обход своих владений, а когда вернулся, на плите булькало в чугунах душистое варево. Сама же повариха, поджидая едоков, сидела в тенечке и напевала себе, как по Дону гуляет казак молодой.
Журавлев тоже нырнул в тень, скинул фуражку, стер рукавом пот с лица.
— Веселый ты человек, Егоровна, — сказал он.
— Я свое отплакала, — ответила та. — Живу долго, вот и получилась нехватка в слезах… Что на поле-то деется?
— Да деется… Шелопутный ветер, язви его в душу! Лег хлеб, елки зеленые! Встречь вывала берет жатка, а иначе — никакой тебе возможности… Но ничего. Сейчас нам норму одолеть, а потом пойдет дело, — Журавлев глянул на часы. — Скоро ужинать прибегут. Готовься, Егоровна.
— Сготовлюсь. Не на такую артель, бывалочи, варивала. Ей-бо! Мне такое дело не в тягость. Серчай, говорю, Захарка, не серчай, а контору твою убирать не буду. Надулся как индюк, да вредной старухой обзвал. Ей-бо!
— Да за что он так? — голос у Журавлева серьезен, а глаза смеются.
— За так просто. Взял и облаял. Ей-бо!
— И ты стерпела?
— Как же! Речи, грю, мои не по нутру? За избу серчаешь? Я вот возьму да расскажу всем про твой с Гришкой сговор тайный, — Марфа Егоровна понизила голос и оглянулась по сторонам. — Как есть тайный! Ей-бо! Гришка-то что? Не глянется Гришке на свинарнике свинячий дух нюхать. Оброс, опустился — срамота глянуть! Намедни встречаю. Идет с фермы, грязней свиньи и пьяный уже. Гришка ты Гришка! — это я ему, — до какой жисти сам себя довел! Вот он все и подкатывается к Захарке. Не могу, грит, на простой работе находиться. А Захарка остерегается. Через тебя, грит, неприятности имею. Но все ж посулил к зиме бригадиром Гришку поставить. Ей-бо!
— Бригадиром? — изумился Журавлев. — Ну, это мы еще посмотрим!
— Знамо посмотрим, — согласилась Марфа Егоровна.
— Я ж ему дураку предлагал. Иди к нам, трактор знаешь, берись, работай, как люди.
— Не пойдет, ни в жисть! — сказала Марфа Егоровна. — Тут силу надо прикладывать, а лодырю это не глянется.
Марфа Егоровна раскинула под березами большую клеенку, поставила в центр тарелку с ворохом крупно нарезанного хлеба, разложила ложки по числу ожидаемых едоков. И как раз ко времени управилась. Из-за леса, приминая таловый молодняк, выскочил старенький трактор и замер в некотором отдалении. Из кабины выбрались чумазые Валерка и Пашка.