Припадая к земле и как бы принюхиваясь, неслышной сторожкой поступью прошелся ветерок. Еще вчерашний, называют его, еще квелый, чуть движимый, только пробующий ход и выбирающий направление на весь долгий день.
Какое-то время в деревне тихо и пусто, словно все живое покинуло ее. Но вот как бы невзначай звякнуло, брякнуло, скрипнуло, и звуки пошли множиться, сплетаться, усиливаться. Суматошно прогорланили петухи, требовательно замычали коровы, призывая хозяек, за деревней выстрелами захлопали пастушьи кнуты, торопя на дойку колхозное стадо. Там же вскоре на одной пронзительной ноте зашелся компрессор доильной установки.
А Егор Харитонович Басаров как еще потемну вышел на крылечко, так и застыл там, оборотясь к восходу. Потухшая цигарка прилипла к нижней губе, глаза широко распахнуты, но пусты.
В себя ушел Егор Харитонович, задумался, замечтался. По замкнутому кругу, не давая выхода, гоняет горячие мысли. До какого-то предела они крепнут, пухнут, чтобы в какой-то миг вырваться на волю. Опасное это дело, потому как Егор Харитонович сразу начинает вытворять сам не ведая что, как придурок какой или отравленный дурманом.
На крыльцо, громыхнув в дверях пустым подойником, вышла Клавдия. Глянув на Егора, она усмехнулась, обнажив бело-влажные мелкой насечки зубы. Но тут же насторожилась, строго свела мужицкой густоты смоляные брови.
— Егор, ты чё? — тихо окликнула она мужа.
Тот не шевельнулся, не шелохнулся, только затяжной вздох показал, что он еще живой.
— Егорушка! — наклонясь к нему, протяжно позвала Клавдия. — Ты чё тут расселся? Избы мало тебе?
— А! — очнулся Егор. Тряхнул тяжелой головой, глянул снизу наверх тоскливо и просяще: глаза туманные, со слезой, улыбка робкая. — Весна-то, Клань, на лето разворот делает. А, Клань?
— Ага, — согласилась Клавдия. — Самая шалопутная пора… И думать, Егор, не смей!
— Да ты послушай, Клань, послушай.
— Все, все, все! — зачастила Клавдия. — Будет, налетался.
Она зло брякнула подойником и пошла по двору, зябко поджимая босые ноги. Тонка и стройна Клавдия, будто не выносила в себе и на себе пятерку ребятишек.
Глаз у Клавдии наметан, не ошиблась: в самое шалопутье входит Егор Харитонович.
Зимой Басаров с одинаковым старанием делает любую работу в колхозе. Кузнечную, слесарную, плотницкую. Может еще сварщиком, шофером и трактористом. Но вот подступает эта самая пора — Егорово горе и радость Егорова. Тут уж он не работник. Застывает вот так где ни попадя, вспоминая, где он был и что видел, и мечтая о том, где он не был и чего еще не видел. Попутно начинает итожить прожитую жизнь, словно берет изготовку к смерти, и приходит к выводу, что за сорок три года житья на белом свете умышленных пакостей никому не делал, разве что себе, но и добра, если по-честному, тоже мало кто видел от него, в том числе и сам он. От таких тяжелых мыслей начинает ходить Егор в землю глядя, будто ищет чью-то потерю, и все больше склоняет себя к желаемому выводу: житье в этом Хомутово опостылело до крайности. Ехать надо, ехать!
Куда ехать — это не вопрос. Тут важен сам процесс. Сборы, как очищение от грехов. Сладкое и тревожное томление перед дорогой. Сама дорога, как бы обновление перед новой жизнью.
Решившись, засуетится Егор Харитонович, пойдет вприскочку, будто по горячему. Глаза навыкате, ноздри раздуты, торчком встают редкие ржаной спелости волосенки. Не подступись! Как-то сама собой получается ругань с Клавдией, с соседями, с колхозным начальством, со встречным-поперечным. И вот уж готов Егор Харитонович. Выволок из чулана пыльный фанерный чемодан и пошел кидать без разбора рубахи, портянки, штаны, майки. Клавдия воет, ребятня воет, но Басаров уже нечувствителен, ничего не видит и ничего не слышит. Матернулся напоследок, выскочил на дорогу, сел в попутную машину и покатил себе искать заработков, удовольствий, впечатлений, неудобств. Сезон на газопроводе. Сезон на рыбе. Сезон забойщиком у геологов. Сезон в лесосеке…
А кончается все одинаково и просто. Полгода прошло, а то и меньше — и воротился Егор Харитонович из ближних и дальних странствий. Опять на попутной, опять налегке. Виноватый и ласковый. Стыдливо ходит по деревне, публично клянет себя, дает зарок, что теперь-то уж из Хомутово ни ногой.
И вот опять…
Клавдия подоила корову. Молока в ведерке литра два, не больше.
— С таких кормов не попьешь парного да холодненького, — сказала она Егору. — А дальше-то чё будет? Чё будет-то, Егор?