— Поучи! — огрызнулся Егор Харитонович и опять заорал: — Пашка, вернись! Мать-перемать! Вернись, кому сказано! — окончательно распалился Басаров, мягко затопал, замахал руками. — В обчем, так… Даю на сборы нынешний день до вечера. Все! Расходись, кина не будет, киньщик заболел.
Говорит и косит глаз на Клавдию: какая у нее реакция на такое заявление. Никакой реакции. Стоит очень даже спокойно, руки на груди сложены. Да еще усмехается!
— Прижми хвост и сиди, — ответила она. — Чё забесился? Надысь в конторе слышала: никому из колхоза теперь хода не будет. Решенье вышло такое насчет бродячего народа. Вроде тебя.
— Бреши больше! — Егор Харитонович хохотнул. — Я законы вдоль-поперек знаю, между протчим… Ишь, боговы племянники. Я вот прямо счас иду к председателю. Из горла документы выну!
И пошел бы, но тут вернулся Пашка. Вразвалочку, не вынимая рук из карманов, надвигается на отца, сверлит недобрым жгучим взглядом, кожа на скулах сделалась белая-белая.
— Но-но! Не балуй! — Егор Харитонович попятился. — Кому сказано!
— Ты вот чего, батя, — небрежно так говорит Пашка. — Раз пятки зачесались — дуй и не оглядывайся. Нам и тут хорошо.
— Во как! — Егор Харитонович в растерянности озирается по сторонам: все ли на месте в этом мире, не сдвинулось ли что. — Интересно девки пляшут!
Владения председателя хомутовского колхоза «Новый путь» Глазкова простираются неровным треугольником, вершина которого обращена к райцентру, а основание сдвинуто в глухомань, напичканную чистыми и заболоченными озерами и озерками, березовыми и осиновыми колками. Хомутово стоит как раз в центре треугольника, в лесах прячется еще одна деревенька — Максимов хутор.
В хозяйстве Глазкова под шесть тысяч гектаров пашни, многочисленные гурты дойного и мясного скота, машинный двор полон техники самого разного назначения.
Мнения в районе об Алексее Глазкове противоречивые, как всегда бывает, если человек вдруг оказался на виду и за ним начинают следить пристально и придирчиво. Одни восхищаются энергией Глазкова, мгновенной реакцией на новое, его хваткой, довольно крутым характером и делают из этого естественный вывод, что в совокупности положительные качества помогли молодому председателю быстро вывести колхоз в первую тройку хозяйств Уваловского района. Другие же уверенно считают Глазкова обыкновенным делягой, нарушителем писаных и неписаных законов, но которому все сходит с рук как любимчику первого секретаря райкома Дубова. А раз попал в любимчики, то от этого и все остальное идет на пользу «Нового пути»: для милого дружка и сережку из ушка. Да любой в таком положении, азартно рассуждают руководители средних возможностей, да любой, когда позволено снимать пенки со всего, что дается району, удивит показателями роста, эффективностью, продуктивностью и прочим. Третьи, которые не вашим и не нашим, многозначительно и отвлеченно, с некоторой загадочностью, говорят о том, что и не такие, как Глазков, рога ломали. Чем выше, дескать, забираются, тем стремительнее падают. Мы же воздержимся от столь категорических оценок и будем следовать старому правилу: поживем — увидим…
С наступлением тепла каждое утро у Глазкова начинается одинаково. Просыпается в пять по зову будильника. Можно бы полежать, уставившись в потолок, но нет. Нахлынут ненужные и большей частью пустяковые мысли, которые любят являться утром, когда человек расслаблен и податлив. Лучше сразу вскочить и во двор, крутнуться на турнике, поиграть гирей-пудовкой, пробежаться узким проулком до озера и с ходу врезаться в воду, расколоть ее стеклянно-тяжелую гладь.
Ольга еще спит. Но вот он включил бритву, и она недовольно завозилась, прячет голову под одеяло.
Завтракает он молоком с пряниками: привычка со студенчества. Ольга такой привычкой довольна, не надо вставать и готовить.
Из дома Алексей вышел в семь — минута в минуту. Одет в модный костюм, серый в полоску, рубашка бела до синевы, туфли начищены так, что хоть смотрись в них. Идет степенно, размеренно. Взгляд устремлен не под ноги, как делают некоторые, а куда-то вдаль. Изредка он вскидывает правую руку и пытается разгладить морщины-поперечены меж глаз. Или легонько поправляет россыпь чуть рыжеватых волос. Или трогает кончик немного горбатого носа, будто проверяет, на месте ли он. Со встречными хомутовцами здоровается одинаково со всеми — плавным кивком и коротким «доброутро».
Дорога от дома до конторы идет мимо нового колхозного очага культуры. Здание хоть и большое, но веселое и вроде даже невесомое на вид. Вокруг Дома культуры прошлой осенью посажены прутики яблонь, и хомутовцы называют теперь пустырь не иначе как парком. Дальше тянется длинный ряд только обживаемых белокирпичных домиков. Все они отданы молодоженам, чтобы не скудел род хомутовцев и было кому работать на фермах, пахать землю и ходить в Дом культуры. По этому поводу разговоров тоже было предостаточно. Кто-то опять хвалил Глазкова, называя его дальновидным и мудрым, а кто и ругал. Дескать, при таком подходе опытный кадровый народ разбежится, а обласканная молодежь таких наломает дров…