Эти полчаса тихой ходьбы, уже отрешенный от дома, но еще не захваченный суматохой рабочего утра, Алексей отдает себе. Думает о себе, как бы листает дни в обратном порядке от настоящего в недалекое прошлое.
Уже пятый год живут они в Хомутово. Поначалу Ольга радовалась деревне, как городской ребенок, приехавший к бабушке и дедушке на каникулы. Но скоро же захандрила, стала говорить, что у нее аллергия к деревне, что она постепенно сходит с ума, что деревня совсем не такая, какую бы ей хотелось, что люди здесь ничего не знают, а только работают, работают и работают — в колхозе и своем личном хозяйстве. Время от времени Ольга вроде бы в шутку говорила, что она совершила ошибку, упустив другие перспективные возможности устройства личной жизни. Сперва Алексей только весело хохотал, а потом стал взрываться, наговаривал семь верст до небес, потом они просили друг у друга прощения… Конечно, понимает он, у Ольги был какой-то расчет на его быстрое продвижение в науке. Но Алексей вдруг бросил все и ринулся в деревню. Он сказал ей, что для взлета ему нужна прочная стартовая площадка. То есть практика, земля то есть. Ольга поверила и смиренно потащилась в неведомую ей даль. Два года, пока он был агрономом, Ольга терпеливо сидела в деревенской библиотеке и ждала обещанного взлета. Но Алексей ни разу не раскрыл толстенную папку с надписью «Управление сельскохозяйственной артелью в условиях перехода к интенсивным методам ведения хозяйства». Он завел другую папку и складывал туда разномастные листочки с расчетами и заметками. Папка наполнялась медленно. Очень медленно. В непогоду, когда дожди расквашивали землю или стонала вьюга, Ольга писала домой, маме и папе, длинные слезливые письма. Но время тихо и незаметно делало свое, смиряя, приучая, заставляя думать уже не о том, что бы хотелось, а о том, что есть. Так, по крайней мере, казалось Алексею.
Три года назад он стал председателем. По своей охоте и по своей, можно сказать, рекомендации.
У секретаря райкома партии Виталия Андреевича Дубова был заведен порядок время от времени приглашать на беседу вожаков хозяйств и специалистов. Когда дошел черед до агронома «Нового пути», разговор начался с того, что председатель мол жалуется: уж больно горд, строптив и неуживчив агроном. И тут строптивый и неуживчивый Глазков высказал все, что он думает о руководстве колхозом вообще и о своем руководителе в частности. Слушая обвинительную речь, Дубов, как показалось Алексею, валял дурачка. Ты смотри, что делается! — ахал Дубов восхищенно и удивленно. — Да что ты говоришь! Ну-ка, ну-ка, подробнее, пожалуйста. Быть такого не может! — ужасался Дубов и хлопал ладошками… Алексей несколько раз ввернул классическую фразу: «Я бы на его месте…» Посмотрим, посмотрим, — уже иным, строгим тоном пообещал Виталий Андреевич и попросил подробнее рассказать, что бы сделал Глазков, окажись он на месте председателя. А несколько месяцев спустя Глазкова опять пригласили в райком и сообщили: его председатель переводится в совхоз управляющим отделением, а он, Глазков, пусть теперь покажет, как надо руководить колхозом.
Дивно и тяжко пришлось хомутовцам. Стиль прежнего председателя — патриархальный, неспешный, с вечной толчеей в конторе, табачным дымом и руганью — сменился точностью и конкретностью распоряжений, самостоятельностью специалистов и руководителей производственных участков. Бригады стали называться цехами, бригадиры — начальниками цехов. Под названия, где легко, а где и с треском, закладывались новые взаимоотношения, персональная ответственность, хозрасчет, то есть современные методы управления. Глазков сам составлял длинные списки литературы для руководящих кадров и раз в месяц сам же устраивал экзамены о прочитанном и извлеченных уроках. Многие обижались, видя в этом насилие, унижение и оскорбление, хотя Алексей не уставал доказывать, что только в содружестве с наукой возможно подойти к сельскохозяйственному производству на промышленной основе. Другие понимали и поддерживали Глазкова, особенно молодежь, без робости выдвигаемая на самые высокие руководящие посты.