— Что хмурая такая? — спросил он. — Впрочем, веселиться нам не от чего. Так что начнем работать, Галина… Вот это письмо напечатай в трех экземплярах. На хорошей бумаге и без ошибок. Да, да, ошибок у тебя еще много. Надо не краснеть, а учиться. К девяти собери специалистов и начальников цехов. Минут на двадцать, не больше. На девять тридцать пригласи Егора Басарова. До десяти позвони в «Сельхозтехнику» Дубровину и договорись о встрече. Еще позвони…
— Погодите, Алексей Павлович, я запишу, — попросила Галина.
— Надо запоминать. А еще лучше — заведи диктофон. Слышала о такой машине?
— Я все же запишу, а то перепутаю. — Галя вышла из кабинета и тут же вернулась с блокнотом. — Там Павел Игнатьевич пришел.
— Зачем? — нахмурился Глазков.
— Не знаю, — Галя пожала плечами.
— Вот кому делать нечего! — не удержался от восклицания Алексей. — Скажи ему, пусть заходит.
Павел Игнатьевич вошел без приглашения. Будто в новину оглядел просторный председательский кабинет, покачал головой. Не то осуждая за роскошь, не то вспоминая, как сам во времена уже давние сиживал на председательском месте — кособокий стол, длинные лавки, до черноты ошорканные спинами стены и окурки на некрашеном полу…
— Богато живешь, парень, — заметил старик. — По карману ли?
— По достатку, — уточнил Алексей. — Пришел, так сядь и не мешай руководить колхозом.
— Могу и посидеть, — Павел Игнатьевич устроился в мягком кресле, подмигнул Гале: дескать, окажем вам такую честь.
— Значит, так, — продолжил Глазков, обращаясь к Галине. — На десять часов пригласишь Никонорова с отчетом по летнему лагерю. Только предупреди: я жду конкретного доклада. А то он любит языком больше работать. Пока все.
Галя ушла. Оставшись вдвоем, отец и сын некоторое время молча поглядывали друг на друга, словно слишком давно не виделись. Павел Игнатьевич сводит и разводит лохматые блеклые брови, поджимает губы и вздыхает.
«Ну вот, опять с обидой», — определил Алексей.
— Сколь денежек колхозных за это добро отвалил? — Павел Игнатьевич похлопал по подлокотнику кресла. — Тыщи две, небось?
— Чуть меньше, — ответил Алексей. — Но вещь, согласись, нужная. Больше почтения ко мне в такой обстановке. Это уже проверено как теоретически, так и практически.
— Оно конешно, — старик не разобрал, шутит сын или серьезно говорит. — Вон как времена-то меняются! Тыщами швыряются, как пятаками… Меня ж грешного в пятьдесят третьем годе за одну веревку чуть жизни не лишили. Новехонькую веревку потерял! На отчетном собрании полночи пытали меня: куда девал колхозную веревку? Я шапку об пол бью, криком кричу. Знать, говорю, не знаю, где она проклятая! Нет же, передых сделают — и давай сызнова: сознавайся, где колхозная веревка! После того я с месяц ночами пугался. Чуть умом не тронулся.
— Это что-то новое в твоих председательских историях, — засмеялся Алексей. Он вообще любой разговор с отцом старается приблизить к шутке. Так ему легче. — Куда же девал ты общественную веревку? Дознались?
— Да шут ее знает! — старик помолчал и заговорил о другом. — А зачем ты, Алеха, на Никонорова так? Взгреть, вижу, собрался, а вины за ним, может, и нету. Хороший он мужик.
— Может — не может, любит — не любит… Ему было задание ко вчерашнему вечеру закончить оборудование летнего лагеря. Объективных причин для срыва нет, значит твой хороший мужик Никоноров не выполнил служебную обязанность. Без причины, повторяю.
— Постой, постой! — возразил отец, отмахиваясь руками от Алексея. — Чего городишь-то? Без причины! Были причины. У него вчерась жена весь день рожала и только к ночи опросталась.
— Ну и что? — Алексей хмуро уставился на отца. — За лагерь отвечает он, а не жена.
— Оно так, конешно… Вы вот с Ольгой не рожали, так не знаете.
— Ладно, отец, замнем это дело, — Алексей заторопился сменить тему разговора. — Говори, с чем явился. Только учти: мне некогда побасенки слушать.
— Все с тем же, — голос у Павла Игнатьевича задребезжал. — Ты чего, Алеха, лютуешь? Совсем решил Максимов хутор сгубить? Под самые окошки пашню подвел! Ты мне головой не верти и усмешки не строй. Я как житель хутора пришел к тебе и спрашиваю: зачем корни рубишь, Алеха?
Трудно дались старику эти запальчивые слова. Закашлял, рукавом утер мокроту с глаз.
— Корни, говоришь? — Алексей стремительно поднялся, широко зашагал по кабинету. — Эти корни у меня вот где сидят! Вас там шестнадцать дворов, а магазин давай, клуб и кино давай, автобус давай! А что взамен получаем? Практически — ничего. С одним нагульным гуртом сладить не можете всем хутором. Про пенсионеров не говорю, не ваша вина. Но вы-то могли, черт побери, пример подать, переселиться в Хомутово! Нет, за огороды уцепились, за приволье! Рыбкой балуетесь!