Такое на его веку уже бывало. Погуляла сушь, полютовала и отступила. Едва земля вновь нальется влагой, как первой же весной густо и резво пойдет в рост всякая мелочь — однолеток. Все же остальное еще мается и мается. Не один год после засухи смрадом воняют черные выгоревшие пустоши. На ладан дышат обезрыбленные обмелевшие озера, птицы облетают их стороной, как заразное место, вьют гнезда не на привычных местах, а где придется, потомство от этого у них идет малое и слабое. Не устоит перед засухой и могучий лес. До конца этого лета он будет зеленеть, только чуть раньше сбросит листву. На другой же год начнет сохнуть. Незримая болезнь поползет по колкам, оголяя сперва вершины, а потом и все дерево. Ветер обломает сухие сучья, останется один ствол. Жутко в таком лесу и пусто, как на кладбище.
На памяти Павла Игнатьевича случился страшный двадцать первый год, выкосивший голодом целые деревни. По, всем приметам нынешняя жара, испробовав силу еще в прошлом году, будет злее. Вот еще только май, а многие колодцы уже пусты.
Но за всю весну старик ни разу не подумал о голоде. И никто не заговаривает об этом. Никто. Поскольку крепка вера в могущество государства, и в такое вот время особенно ясно сознается и понимается все, чем мы сильны, чем мы прочны и чем велики.
В председательском кабинете собрались командиры колхозной индустрии, как называет Глазков свои руководящие кадры.
Инженер Рязанцев сильно нервничает: ждет взбучки за простои тракторов. Ему до тошноты хочется курить, но это у председателя запрещено. Рязанцев ерзает на стуле, закатывает глаза и тоскливо смотрит на потолок, обитый сосновыми плашками, на которых паяльной лампой четко выделен рисунок древесины. Начальник молочного комплекса Сухов тоже сидит невеселый. Суточный надой хоть и медленно, но все вниз и вниз, а как остановить это падение, Степан Федорович не знает. Концентратов в рационе коров чуть-чуть, в основном он держится на остатках силоса. На худом апостольском лице Сухова все это выражено в точности: усы обвисли мочалом, глаза запавшие, красные. Секретарь партбюро, он же директор колхозного Дома культуры Кутейников озабоченно роется в записной книжке. Его широкое, уже тронутое старостью лицо черно от загара, а волос бел…
Глазков сел в торце длинного стола, пристально глянул на одного, другого, третьего. Заговорил так, будто добавлял к уже сказанному:
— В нынешних условиях рассуждать о погоде можно лишь в том случае, если имеются конкретные предложения по одолению стихии, — в такт речи он пристукивает по столу карандашом, смотрит в одну точку, на яркое солнечное пятно, дрожащее в центре стола. — Лето начинается плохо, но надо готовиться к худшему. Настроение же у нас благодушное. Слишком! Надеемся на авось, успокаиваем себя, что все обойдется. Должен заметить, что в первую очередь это касается меня. Прежде чем спрашивать с других, я должен признаться, что как председатель колхоза я растерялся в данной критической ситуации. Еще с осени и зимы я обязан был предвидеть такой вариант погоды и принять соответствующие меры. Как говорят юристы, незнание закона не освобождает от ответственности. За мою беспечность и халатность в закладке поливного поля с меня спросят. И очень строго. Это первое, что я хотел вам сказать. Теперь о том, что у нас сделано, в какой готовности находимся. Перечислять не буду, потому что сделано мало. Слишком! И не торопимся, вот в чем беда. Степану Федоровичу Сухову поручалось на всех выпасах сделать ямы для воды и колоды на тот случай, если придется возить воду на пастбища. Вместе с тобой, Степан Федорович, мы определили шесть мест, но готовы пока два. Поэтому позвольте спросить: когда кончится наша нерасторопность и нераспорядительность? Когда, наконец? Еще раз повторяю: если сегодня по собственной воле мы не делаем самое необходимое и самое обязательное, — нас заставят. Или освободят из-за несоответствия занимаемым должностям. Время такое наступило.
— Да чего нас пугать! — подал голос Сухов. — Как говорится, не первая волку зима. Переживем как-нибудь.
— Я не пугаю, — уточнил Глазков тем же ровным монотонным голосом. — Я говорю о возможных, хотя и нежелательных последствиях. В любом случае будут начинать с меня. А я хочу соответствовать занимаемой должности и буду требовать этого с вас! Вообще-то должен заметить…
Зазвонил телефон. Алексей рывком поднял трубку.
— Глазков слушает! Точнее, конкретнее… Дорогой мой, этим делом непосредственно занимается начальник стройцеха Егоршин. С ним ты говорил? Ах, нет! Тогда найди Егоршина и дай заявку на плотников… Вот если он не сделает, тогда милости прошу ко мне. Все, все! — положив трубку, Глазков хмуро заметил: — Вот еще одна наша дурная привычка. По всякому поводу обращаться только к председателю и никуда больше.