В приоткрытую дверь Глазков слышал, как Виталий Андреевич вошел в приемную, заговорил там с Галей, спрашивая о настроении. Галя что-то тихо ответила ему. «Но-но! — строго сказал ей Дубов. — Живи да радуйся, пока молодая».
Вошел в кабинет, прямо с порога попросил:
— Дай попить, Алексей. Да холодненькой!
Глазков сходил в маленькую комнатку, примыкающую к кабинету, принес из холодильника две бутылки минеральной воды. Открыл одну, налил полный стакан и молча подал Виталию Андреевичу.
— Хороша! Ох, хороша! — похвалил Дубов, мелкими глотками отпивая пузырящуюся воду. — Докладывай обстановку, — потребовал он уже другим тоном.
Глядя куда-то поверх гостя, Алексей монотонно, без пауз и выделений, перечислил показатели надоев, привесов, сдачи продукции, ремонта техники.
— На общем фоне вполне удовлетворительно, — Виталий Андреевич отставил стакан, поднялся и заходил по кабинету, чуть сгорбленный и неуклюжий из-за полноты. — Если учесть, что за месяц выпало три и шесть десятых миллиметра осадков, то живешь ты, Глазков, даже хорошо. А другие уже на пределе, еще чуть — и паника. Страшно это, жутко… Ты вот не видел ни разу настоящей паники и не знаешь, что это такое. А я знаю! Понимаешь, машины на дорогах в пыли сталкиваются. Три случая уже. Нынче разогнал автоинспекцию ставить аншлаги, чтобы дистанция между машинами на проселках была не меньше ста метров. Представляешь, еле уговорил! Начинают: что да как, да надо ли… Завалит нас пыль при таком отношении. Погребение будет, Глазков, с такими кадрами. Приходится все в один кулак зажимать, но в горсть не вмещается. Слишком увлечены разговорами, каждый — оратор и трибун. Я тоже в этом числе, если на то пошло. Подменяю партийную работу решением мелких хозяйственных вопросов. А партийная работа — это управление человеческой энергией… Кстати, не смотри на меня с таким удивлением. Я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь. Ты, Алексей, думаешь, что приехал я некстати и изрекаю прописные истины.
— Почему же? Я очень внимательно слушаю, — ответил Глазков.
— Ладно, ладно… Ты вспоминаешь свои обиды на меня. Я все прекрасно вижу и понимаю, можешь не краснеть. Если уж подошло время каяться, чтобы не осталось неясностей, то признаюсь, Алексей, почему иногда я поступал не так, как нужно было бы и как хотелось бы тебе. Нет, ты слушай, я ведь вполне серьезно! Я могу доказать, как дважды два, что тебе не одобрение мое нужно было, а нечто другое. Ты хотел борьбы и получил ее. Пожалуйста, не возражай. Это было именно так, если я что-нибудь понимаю в людях.
Поминутно вскидывая руку, Виталий Андреевич приглаживает густую россыпь каштановых волос, но они тут же лохматятся, сползают на глаза. Одет Дубов легко, по-летнему: светлые брюки в мелкую клетку, просторная льняная рубаха навыпуск. Лицо у него полное, рыхлое. Глаза спрятаны глубоко и кажется, что он все время хитро прищуривается.
— Это хорошо, что паники у тебя нет, — продолжал Виталий Андреевич. — Не лезешь, как некоторые, на стенку, караул не кричишь… Но ведь это только начало. Начало, Глазков! От беды не отвертишься, но нынешнее лето хорошо проверит каждого из нас. На выдержку, мужество, честность, изворотливость, наконец. С этим ты должен согласиться… Только, пожалуйста, не подумай, будто хочу доказать, что один я вижу и понимаю творящееся вокруг и знаю, как уберечься. Это далеко не так. Тебе это понятно? — с какой-то угрозой спросил Дубов. — Все понятно или требуются уточнения?
Виталий Андреевич неожиданно перестал ходить, сел к столу, налил еще стакан воды.
— Чего тут уточнять. Не время.
— Точно, не время… Я ведь зачем приехал, Алексей?
«Начинается!» — подумал Глазков.
Дубов не обратил внимания на то, как сразу нахмурился председатель, потускнел.
— Сосед твой Коваленко бедует. На фуражном дворе ни сенинки, ни соломинки. Силосные траншеи пустые. А без подкормки, сам понимаешь, скоту теперь гибель. Выручать надо соседа. Ты у нас парень запасливый.
— А кто ему мешал делать запасы? — сразу же ощетинился Глазков.
— Вопрос верный, но не к месту, — строго заметил Дубов. — Разговор сейчас не об этом. Надо помочь. Не лично Матвею Коваленко, а колхозу «Ударник». Понятно?
— Через месяц и мы зубами защелкаем.
— Ты, Глазков, эти замашки брось! — Дубов начал багроветь, задышал тяжело, со свистом. — Я пока добром прошу, не официально. Учти это.