Разум все понимает и принимает. Пришло, видать, время и деревенскому люду сдвигаться в удобную тесноту, чтобы все было под рукой. Молодым что гуще, то лучше.
А что делать старикам, приболевшим, прикипевшим к родному месту? Тот же Алешка как рассуждает? Собирай барахлишко и двигай себе. А про то Алешка не думает, что все с собой никак не взять, потянется такой хвост, что конца-краю не видать… Тут же о другом думает старик: нынешнее лето опять большое движение народу даст. Испокон веков так. Качнет беда людей, а волны ходят долго, сшибаются и ломаются. Одни поедут из Хомутово, другие приедут в Хомутово. Много лет пройдет, пока угомонится люд и обретет покой…
Мысли что вода. Просочились и потекли, торопясь, кидаясь по сторонам и возвращаясь к началу. Вот так и жизнь протекла петлястым руслом, то взметываясь в радости, то опадая в горе. До какого-то предела и признака не было, что подкрадывается старость. Выждала свой срок, и стал ты стариком.
Отступив вправо, тропа ушла от озера в молодой тенистый лес. Здесь прохладно и тихо, лишь временами по верхушкам деревьев прокатывается волна ветра. Испуганно встрепенув, березки снова замирают, лишь у осин долго бьет листья неуемная зябкая дрожь. Сосновые посадки, затянувшие поляны, источают густой и терпкий смоляной дух.
В лесу Павла Игнатьевича нагнал Родионов. Заглушив мотоцикл, Лаврентий Сергеевич по-молодому соскочил на землю, подошел, подал руку.
— Здравствуй, Игнатьич. Все курсируешь?
— Мое дело теперь таковское, — ответил Павел Игнатьевич. — Позвали — пошел, не позвали — тоже пошел. Абы ноги держали, да глаз дорогу видел… А тебя куда несет?
— Тоже одна дорога: из мастерской да в мастерскую, — Родионов ожесточенно потер небритые щеки с черными разводьями пота. — Сдохнуть легче, чем так работать.
— Что так? — удивился Павел Игнатьевич.
— Да вот так… Я уж больше суток дома не был. Вся наша мелиорация соплями склеена, а спрос с кого? С меня! Раз взялся — выворачивайся наизнанку, на голову становись, а делай. В другое время плюнул бы на все, а нынче, Игнатьич, нельзя. Нынче что на совести держится, то и не свалится. Сын твой что говорит? Давай, Родионов, старайся, как ни разу не старался. А что меня уговаривать? Я что — без понятия?
— Это точно, — согласился Павел Игнатьевич. — До деревни-то подкинешь меня?
— Да уж довезу, — ответил Родионов. Он усадил старика в коляску, завел мотоцикл и помчал в Хомутово.
Ни к каким дружкам-старикам Павел Игнатьевич не попал, а сразу подался в библиотеку. Там пусто, одна Ольга сидит у окошка и читает журнал.
— Здравствуй, Олюшка! — распевно протянул старик. — Одна сидишь, недосуг народу книжки читать?
Он поставил батожок у дверей и пошел к Ольге, шоркая парусиновыми туфлями по блестящему желтому полу.
— Здравствуйте, Павел Игнатьевич! — обрадованная Ольга мигом подскочила, взяла старика под руку, усадила на диван. Сама тоже села рядом, натянула подол ромашкового сарафанчика на голые коленки. Очки в толстой коричневой оправе, вольно рассыпанные по плечам черные волосы делают ее лицо слишком бледным, худым и болезненным.
С Семенихой у Ольги как-то не пошло с первого дня. Ольга была пуглива в непривычной обстановке, никак не могла подстроиться к новой жизни, старуха же приняла беспомощность за лень. А это в ее понимании было самым страшным человеческим пороком. К Павлу Игнатьевичу же Ольга всей душой. За понимание, сочувствие, добродушие и рассудительность.
— А вы знаете, что я придумала? — защебетала Ольга. — Но пока — никому! Тем более Алеше. В июле у меня отпуск, но раз Алеша вечно занят, отдыхать я поеду с вами. На недельку к нашим в Москву, а потом Ленинград, Прибалтика. Нет, вы представляете, как это будет великолепно!
— Оно конешно, — Павлу Игнатьевичу не хочется обижать Ольгу, поэтому он долго подбирает слова, чмокает губами. — Москва, конешно, дело куда доброе, да я-то никак не могу.
— Ну почему? — капризно протянула Ольга.
— Сама видишь, Олюшка, какое лето началось. Теперь каждый человек колхозу нужен. Да и бабку как одну бросишь… Опять вот наказывала насчет внука. Обижается.
Ольга ничего не ответила. Наматывает на палец косицу волос, смотрит в пол. Павел Игнатьевич догадывается, что Ольга хочет сказать что-то, но не решается. Про отпуск, чувствует он, это так, для вступления.
— Ты, Олюшка, не майся, — помогает он ей. — Надо, значит говори. Как есть. Я обижаться не стану.