— По расценкам или нисколько, — Алексей строго глядел на ошарашенного Басарова. — К твоему сведению, Егор Харитонович, все будет сделано бесплатно и завтра же. Приглашаю тебя на субботник. Персонально.
— Какой субботник! — закричал Басаров. — Да вы что, чекнулись тут все от жару? Это ж не кустики сажать, а важное сооруженье делать!
— Ничего, осилим, — успокоил его Глазков. — Не очень-то переживай за нас.
— Хороши сказочки, да не к ночи бы, — сказал Егор Харитонович.
Грохнув дверью, Басаров ушел.
«Ну ладно, поглядим! — сказал себе Егор Харитонович. — Это сколь же народу собрать надо, чтобы за день сделать? Всю деревню. А кто пойдет, между протчим? Мой Пашка побежит, другие дурачки… Шалишь, председатель! Как бы не пришлось Егору в ноги поклониться. А мы теперь подумаем, соглашаться или не соглашаться».
Вернувшись на машинный двор, Басаров тихо прошмыгнул в закуток между рядами комбайнов и нехотя принялся за работу — разбирать сенокосилку.
— На кой шут их ремонтировать, а? — спросил он напарника Ивана Скородумова. — Все одно косить нечего.
Иван тут же бросил ключи, согласно закивал большим носом, прищурил хитрые подслеповатые глаза.
— Оно конешно, — заговорил он вечно скрипучим голосом. — Сперва косить нече, после жрать нече… Тут, Егор, на себя вся надёжа. Кто смел, тот и съел. Надо тишком начинать покос. На корову набью сена, а там видно будет.
— Отберут, — уверенно сказал Басаров. — И спасибо не скажут. Пробовал я один раз так косить. — Егор Харитонович плюнул.
— У кого отберут, а у кого не найдут. Если на виду стожок поставить — оно конешно. А лес большой, темный, — Иван засмеялся, все его тощее тело мелко затряслось, готовое рассыпаться на части.
Иван всю жизнь промышлял воровством. Со временем это стало какой-то болезнью: он тащил к себе во двор даже то, что вовсе не нужно в личном хозяйстве ни сейчас, ни потом.
Подсев к Басарову, Иван стал припоминать случаи, как в годы бескормицы и неурожая он ухитрялся сохранить и корову, и табунок овец, и всякую другую живность.
— Ну что, Егор, дрогнула колхозная касса? — спросил проходивший мимо Костя Петраков, широкоплечий верзила цыганского вида. — Принял бы в долю, а?
— Твоя доля далече в поле, — хмуро отозвался Басаров и отвернулся, считая разговор оконченным.
Костя засмеялся и ушел.
— С мотоциклом, брат, все дела можно обтяпать, — скрипел над ухом Иван. — Тут коснул, там коснул. И не обязательно в своем колхозе. В чужом даже лучше.
А Егору Харитоновичу вдруг до того сделалось тоскливо и горько, что рука сама собой полезла за подкладку фуражки и вытащила из тайника во множество раз свернутую десятку. Эта давнишняя заначка береглась на какой-нибудь особенный случай, и теперь Басаров решил пустить ее в дело. Увидев деньги, Иван зашелся долгим мелким смехом. Хватаясь за живот, он корчился от радости, понимая, что заначка достается не для показа, а на пропой. Скородумов, кстати сказать, был великий охотник хлебнуть на дармовщину.
— Ну, закатился! — сказал Басаров в меру строго, в меру снисходительно, как и полагается хозяину денег. — Смотри, пуп развяжется… Я счас в магазин слетаю, а ты покуда потрудись.
— Есть! — скрежетнул Иван, подкинув ладонь к фуражке, и снова зашелся радостным смехом, будто стали быстро-быстро открывать и закрывать несмазанную дверь.
Слетал Егор Харитонович скоро. Дорогой еще завернул домой и спрятал бутылку водки в репейниках возле бани. Самому пригодится, решил он, а Ивану, как доброй свинье, сколь не дай — все вылакает. На машинный двор он возвращался в приподнятом настроении, ощущая в карманах приятную тяжесть бутылок красного — «бормотухи», которое делается неизвестно из чего, но обладает изрядной крепостью. Как-то разом отступили все заботы-печали, сделалось легко и приятно.
— Ох, сама са-адик я садила, сама бу-уду поливать! — орал Басаров во все горло, пытаясь пересилить рев мотоциклетного мотора.
Иван, ясное дело, не работал, а лежал в тени комбайна. Под хорошее настроение скоренько опростали первую бутылку, расчали другую. Закурив, повели разговор. Вернее, говорил один Егор Харитонович, а Иван только потряхивал носом и косил глаз на вино.
— Вот скажи мне, Иван… Между протчим, бутылка пускай себе стоит, не пялься на нее, зрение попортишь. Лучше скажи мне: ты когда-нибудь радовался? Я не про то говорю, когда спер какую-нибудь колхозную собственность или стакан водки на ширмака дернул. Я про то, чтоб по правде радоваться.
— Сколь хочешь! — беззаботно ответил Скородумов, прощая Егору разные намеки на воровство.