Ему показалось, что Ольга плачет.
Ольга не хотела плакать, но слезы сами катились и катились по щекам. «Еще четыре дня, целых четыре дня! — думала она. — Почему отпуск начинается не сегодня? Ну почему?»
Павел Игнатьевич начал покос. Впрочем, лучше сказать — кормодобывание.
Покос — это если раным-рано, чуть забрезжит заря, выйти на росный луг с разнотравьем такой густоты, что ноги вязнут, постоять у закраины, вдохнуть прохладный, настоянный на семи цветах и семи травах воздух, послушать, как пробует голос ранняя птаха. Далеко и звонко растечется вжиканье бруска о литовку. Легким взмахом прокладывается первый прокос, а потом можно и со всего плеча, насколько хватит силы в руках. Шипит литовка, швыряет на ряд целые вороха подрезанной травы, согласованно и чутко работает все тело, не поддаваясь усталости…
А нынче какой покос? Травинка травинку догоняет и догнать не может. Старик знал про это, когда обещал поставить колхозу стожок-сена. Он не раскаивался в своих словах, а бродил вокруг деревни, шастал по лесам и луговинам, высматривая, где что можно взять.
Вечером накануне первого выхода он долго и старательно, поплевывая на носок молотка, отбивал старую литовку. Полотно у нее почти все сточено, но уж больно легка и ловка она, сама косит.
Семениха сидит подле, на приступке вросшего в землю амбара и ворчит, и ворчит. Павел Игнатьевич не обращает внимания или только поднимет голову, сведет брови и уставится на жену с укором.
— А чё, неправда? — встрепенется Семениха. — Да какой из тебя покосник, прости господи! Народ по хутору чё болтает? Будто Алешка с этим сеном придумал. Чтоб всех подряд заставить на колхоз косить. А кто не согласный, тому ничё не давать, хоть ты корову со двора веди. Вот чё получается.
— Кому — дело делать, кому — языки чесать, — замечает Павел Игнатьевич. — Чем побасенки рассказывать, самовар бы поставила, что ли.
Знает, что сказать: уж больно охотница Семениха чаевничать.
— Это я счас! — обрадовалась старуха. Мигом поднялась и пошла в огород. Там на столике у колодца стоит самовар и все чайные припасы наготове.
Самовар старый, местами помят, но служит исправно. Семениха чуть не через день таскает его на берег и трет мокрым песочком. Она даже разговаривает с ним, бранит его или хвалит, смотря по настроению. Вот и сейчас, заливая воду, Семениха жаловалась самовару:
— Дед-то наш чё делат, а? Умом помешался, за покос взялся. Ты вот спроси его, спроси… Погодь, погодь, я угольков сыпану. Вот так. Теперь спичечку зажгем, бересточку запалим… Ну, чё ты уросишь, чем обидела я? Может, стукнула невзначай, так ничё, живой останешься. Будешь выдуривать, так сразу на пензию провожу. Испужался? То-то!
За чаем Семениха делается вялой, спокойной. Говор ровный, внятный, не суетный. Говорит без какого-то порядка, но начинает обязательно со старших детей, Василия и Марии. Раз вздохнула, два вздохнула и пошло-поехало: вот-де ростили, ростили, а они разлетелись, в кой-то год заглянут ден на пять.
— А может, — рассуждает Семениха, — оно и лутше, что не на глазах. Пущай уж сами, как знают, как умеют. Алешка рядом, а толку? Измотан, издерган, изруган. Народ неслух стал, один крик и понимат. Намедни глянула — сердце кровью облилось. Седина проклюнулась. В тридцать-то лет, в тридцать-то лет! Замордовали парня, как есть замордовали.
— Выдюжит, — говорит Павел Игнатьевич.
— А ты и рад без ума.
— Конешно рад, это ты правильно говоришь, — серьезно и значительно замечает старик.
Вечер долог, как сам летний день. Схлынул жар, потускнело небо. Солнце скатилось вниз и купается в притихшем озере. Все устало от движения и просит покоя. Хорошо в эту пору сидеть на вольном воздухе, наблюдать окрестный мир и отдыхать душой.
Павел Игнатьевич пьет чай не с блюдца, а прямо из чашки. По этому поводу на каждом чаепитии неизбежно возникает спор.
— Скус весь в блюдце, в ём, в ём, — убеждает Семениха.
— Какая разница. Вода она есть вода.
— Сказанул тоже! В блюдечке чай горячий, а не жгёт.
Хоть и невелик хутор, а новостей за день набирается много. Да еще хомутовские и из других мест вести доходят. Семениха пересказывает их, считая, что старик может что-то не так понять. Он хоть и посмеивается, но слушает.
— В Хомутово-то чё стряслось? — начинает старуха. — Егорка Басаров вконец умом помешался, колодец на замок запер, чтоб воды никому не давать. Вот чё надумал дурачок бестолковый! Сказывают, драка получилась. Тогда Кланька ему и говорит: ступай, Егор, куды хочешь, а жить с тобой я не буду. Сказывают, нынче же и уехал. Кланька-то тоже хороша. Ребетёшек полный двор, а ей характер показать приспичило. Теперь-то опомнилась, реветь, а Егорки-то и след простыл. Ён того и ждал, бродяжка.