— Сорочьи новости, — определяет Павел Игнатьевич. — Быть такого не может, чтоб воду на замок запирать.
Не может, а вот случилось. Прошлой осенью выкопал Егор Харитонович возле дома новый колодец. На хорошую жилу попал: вода пошла мягкая, чистая, вкусная. Этим летом басаровский колодец стал единственным для всего края деревни, остальные начисто высохли. Все бы ничего, да кто-то возьми и скажи Егору, что не по уму сруб в колодце сделан. Басарову такое замечание, что острый нож. Страшно обиделся, а чтобы проучить соседей, приделал крышку на колодец и повесил большой амбарный замок. Клавдия от стыда в слезы, а Егор Харитонович только посмеивается и ждет от соседей покаяний. Но Пашка-то тоже заводной, в отца. Разбушевался, ломом выворотил замок, на кусочки изрубил крышку. Пока шел погром, Егор Харитонович трусливо прятался за баней. А потом мигом примчался, заорал:
— Чья работа!?
— Моя, — без робости ответил Пашка.
— А по шеям не хочешь? — предложил Басаров.
— Попробуй! — усмехнулся сын.
Клавдия тем временем, решив проучить Егора, набросала в отрепанный чемоданишко кой-чего и вынесла во двор.
— Вот, получай, Егорушка! — сказала она сквозь зубы. — Ступай, Егорушка, от нас.
— Это куда — ступай? — испугался он, понимая, что шутить с ним не собираются.
— Тогда иди по соседям, — предложила Клавдия, — и проси прощенья за свою дурь.
— Еще чего! — возмутился Егор Харитонович и так поддал ногой чемодан, что тот раскрылся и полетели по двору егоровы рубахи. Но скоро Басаров смирился, обошел весь свой край и покаялся в глупости.
Вот как оно было. Дойдя до Максимова хутора, эта история обросла множеством подробностей, вроде той, как прощался Басаров с детьми и горько плакал при этом.
Сильно подгадил себе Егор Харитонович; над ним смеялись и потешались, и только что-нибудь выдающееся могло восстановить прежнее отношение к нему хомутовцев.
…Свой покос Павел Игнатьевич начал неподалеку от хутора, на старых вырубках, где в толчее молодых березок медленно и трудно поднимаются сосновые посадки. Собравшись еще до солнца, старик вскинул на плечо литовку с граблями и пошел берегом озера на облюбованное место. Было еще прохладно и на удивленье тихо. В пустом небе одиноко кружила большая черная птица, поди узнай, что подняло ее в такую рань. Павел Игнатьевич видел эту птицу уже много раз — и все высоко в небе, то плавно скользящую по кругу, то лениво и редко взмахивающую черными крыльями. Только один раз он заметил, как было нарушено это кружение: коршун вдруг остановился на месте, сложил крылья и молнией ринулся к земле…
Добравшись до вырубки, Павел Игнатьевич поставил под куст красный термос с водой, выпростал из-под ремня рубаху, чтобы не стесняла движений, легонько почиркал бруском по жалу литовки. Глубоко вздохнув, он двинулся меж кустов и сосенок по едва приметным ложбинкам. Не смоченная росой редкая и мелкая трава пружинит под литовкой, норовит согнуться и тут же подняться.
Большой навык надо иметь дли косьбы в тесноте, где ни размаха нет, ни простора, да еще приходится то и дело сбивать растянутые меж сосенок густые паучьи сети. Высохшие болотины не дали нынче приплода комаров, и голодные пауки в избытке ткут свои ловушки, но мал их улов.
Вжик! Вжик! Вжик! Мелькает литовка, наклонясь, старик равномерно покачивается, с каждым взмахом чуть подвигаясь вперед. Прошел только три недлинных ряда, а рубаха на спине уже мокра, по лицу потекли соленые струйки пота, дышать стало трудно, из груди рвется тяжелый надсадный хрип.
«Не косарь уж, видать», — подумал Павел Игнатьевич. Бросив литовку, он подолом рубахи утер горячее лицо, напился, разбрызгивая воду по бороде, и сел передохнуть, примяв густой ягодник. Клубника нынче цвела сильно, белым-бело по всем полянам было, но завязь вся осыпалась, редко где держатся на тонких стебельках жухлые сморщенные ягоды. Резные листья ягодника подпалены жаром, кончики их стали коричневыми и сворачиваются в трубку.
Все это лето мает Павла Игнатьевича неотступно-гнетущее чувство вины перед миром природы. Откуда оно берется, почему такое ясное и жгучее? Может, от старости? — думает он. Подошел срок итожить прожитое, а заодно и на все, что окружает тебя, смотреть с единственной мыслью: все ли делал ты верно, не допустил ли чего такого, что потом, уже после тебя, отзовется бедой, неудобством или еще как.