Сразу за лесом в глаза ударила слепящая белизна равнины, бывшей Луговым озером. Одна искристая соль — и больше ничего. Шагая по дну бывшего озера, Алексей заторопился, а потом побежал.
Опять начался лес. В рединах, обгоняя друг друга, тянутся уже крепкие сосны. Алексей всегда удивляется терпению и мужеству неприметных лесников, которые вот уже лет двадцать режут пустоши и вырубки широкими бороздами и рассаживают новые леса. Они созреют, когда никого из нынешних сеятелей не будет в живых…
Белые бабочки, издали похожие на снежинки, невесомо кружат над полянами. Всполошно стрекотнула сорока. На прогалину выскочила лиса, заметила человека, взметнулась, распушив огненный хвост, и сразу пропала, будто ее и не было.
Сколько хожено-перехожено по этим местам — и вьюжной зимой, и пасмурной осенью, и пахучим летом, но сейчас Глазков будто заново открывал для себя неброскую красоту родной земли и утверждался в мысли, что лишь она вечна. И сколько бы испытаний, вроде нынешнего, не выпало ей, земля найдет силу поднять все, что должно украшать мир, и поможет человеку осознать себя.
Постепенно Алексей настроился на покаянный лад и стал перебирать в памяти все, что было между ним и Ольгой за эти пять лет. Привыкший к анализу, сопоставлению фактов, он и сейчас попытался определить долю своей вины. Он забывал, что Ольга воспринимает и понимает жизнь как-то иначе, чем он. Это истина. Он же не научил ее жить в деревне, и она томилась, отбывая бессрочную повинность. У него шла череда сельскохозяйственных кампаний. Посевная — не до нее. Уборка — не до нее. Зимой тоже — не до нее. Представив все это сразу, Алексей только удивился ее долготерпению… «Завтра же напишу ей письмо, — решил он. — Объясню все и попрошу прощения. Начну прямо так: встаю на колени и умоляю. Пусть это не в современном стиле, но важна суть».
Лес поредел, расступился, в просветах открылась белесая, чуть-чуть синеватая даль Большого озера. Еще сотня шагов — и вот он, Максимов хутор. Одинаково сильно трепыхается в груди, в какой бы час и с какой бы стороны ни подходил к родному дому — старому, приземистому, с покосившимися черными воротами, черными же наличниками и черной же тесовой крышей. Раньше дом стоял почти в центре хутора, но как солнце растворяет края льдины, так и время загладило окраины хутора, и дом оказался первым в недлинном порядке улицы.
Двор чисто выметен, здесь не растет ни единой травинки. Уж что-что, а за этим отец следит. Коль растение во двор полезло, считает он, значит нету в доме хозяина и работника.
Мать сидит на крылечке и вяжет носок.
— Ольга уехала, — чуть слышно сказал Алексей.
— Как уехала, так приедет, нашел об чем горевать, — скороговоркой ответила Семениха. — Взяли моду шататься. Раньше баба от мужа шагу не делала. Все при ём, все при ём. Волю дали, волю, избаловали себе на голову. Твоя нисколь не лутше.
— Ольга совсем уехала.
— Господи! — испуганно ахнула мать и уронила спицы. — Чё деется, чё деется на белом свете! Вот жисть-то пошла! Сколь говорила тебе, сколь говорила! Не послухался.
Алексей сел на широкую саманную завалинку, оплывшую и заглаженную, сцепил побелевшие пальцы и угнул голову. Мать отложила вязанье, подошла, погладила по щеке.
— Худой ты какой стал… Вот ростили, ростили…
— Будет, мать, не надо, — остановил ее Алексей. — Даже на этом жизнь еще не кончается… Ольга не виновата. Ни в чем и нисколько. Тут вся причина во мне. Понимаешь, мать, какая скверная штука может случиться в благополучной вроде бы семье? Я больше узнал за эти пять лет о каждом из колхозников, чем о собственной жене. Да и не хотел, наверное, узнавать, считал, что тут все до ясного ясно и до понятного понятно… Пятнадцатого числа у нее был день рождения, но я не вспомнил. Прихожу домой вечером, почти ночью. «Ты почему не спишь? — удивляюсь. — По какому случаю вырядилась?» Она еще как-то странно смотрела на меня… Потом заплакала. Я рассердился, наговорил черт знает что…