— Ничё, ничё, — стала успокаивать его Семениха. — Перемелется — мука будет.
— Отец где? — опросил Алексей.
— Ой отец, ой отец! — плаксиво забормотала Семениха. — Окочурится с этим сеном. Цельный день в лодке. Туды-сюды, туды-сюды! Скажи ты ему, Алешка, ради христа.
— Тут я не советчик.
Алексей пошел огородом на берег. И это озеро мелеет, вода откатилась, белый песок, будто просеянный частым ситом, лежит широкой полосой. Деревянные мостки, с которых еще прошлым летом черпали полным ведром, теперь оказались на сухом месте, замыты песком. Подкатываясь к мелководью, волны вспениваются и гаснут с тяжелым вздохом, не дойдя до берега.
Алексей взял прислоненные к стогу вилы и начал собирать высохший камыш. Набрался десяток хороших навильничков. Подобрав граблями мелочь, он долго сидел на самом солнцепеке.
Из дальних камышей показалась лодка. Осев по самые борта, она еле движется. Видно, как изгибается в напряжении отец, упираясь длинным шестом. Раздевшись, Алексей забрел далеко в воду, ухватился за мокрую веревку и потащил лодку к берегу.
— Ольга нынче уехала, — сказал он отцу. — Совсем.
Павел Игнатьевич не ответил. Взял вилы и стал выбрасывать камыш на песок. Только когда очистил лодку, переспросил:
— Говоришь, уехала?
— Да… Сегодня.
— Бить тебя, парень, некому, а мне некогда, — строго заметил старик и погрозил кулаком. — Чего скукожился? Ольга тебя не бросит. Я ведь маленько в людях разбираюсь.
— Откуда тебе знать.
— Оттуда! — Павел Игнатьевич начал перетаскивать камыш к стогу. Алексей тоже взялся за вилы, но отец вдруг закричал: — Не лезь, это моя работа!
Потом они сидели на береговом обрывчике, когда-то, в полноводье, подбитом волнами озера.
— Что мне делать теперь, отец? Впрочем, зачем я спрашиваю, когда знаю ответ. Сейчас ты скажешь свое любимое изречение: надеяться и ждать, ждать и надеяться.
— Оно так, — Павел Игнатьевич тянет с ног хлюпающие резиновые сапоги. — Слабые вы насчет прощаний-расставаний. Жизни не видали, не кружило вас, не жамкало. А жизнь иной раз такой разворот сделает — сто лет думай, а мудренее не выдумаешь.
— Она ж с работы уволилась, — опять за свое Алексей, — а мне не сказала. Это что значит? Ты можешь объяснить?
— Не могу! — Павел Игнатьевич уже сердится. — Сам разбирайся, ищи виноватого. Шмыгать носом проще простого, — старик помолчал и добавил: — Лучше скажи, как по колхозу и району положенье? Мы тут-ка поистине живем в лесу, молимся колесу, за попа филин, за попадью сова.
— Я, кажется, весьма полно и регулярно информирую тебя.
— Ну и что с того? Живой он о живом и думает. Выдюжит колхоз? Сам ты, Алеха, выдюжишь?
Алексей ответил не сразу.
— Про себя не скажу, а колхоз устоит. Уже готовим людей и технику к отправке на юг. Солому будем прессовать.
— Видал я тамошнюю соломку. Ею печи топить вместо дров.
— Станем доводить до съедобности. Резать, молоть, запаривать, сдабривать, сластить, подсаливать… Что касается других дел, то вот приспособили под камыш силосные комбайны.. Этим делом теперь полностью Егор Басаров заправляет. Вообще это большая загадка природы. Видимо, нужны какие-то особенные обстоятельства, чтобы человек раскрылся полностью. Просто молодец Егор! За что его осталось ругать, так за излишнюю болтливость.
— Не сглазь, — заметил Павел Игнатьевич. — Скажи-ка матери, чтоб баню затопила. Продрог я на воде.
— Она сама догадалась.
Парился Павел Игнатьевич с жутким остервенением. Сидел на полке́ в шапке, в рукавицах и только покрикивал:
— Алеха, поддай!
Алексей ползком подобрался к кадушке с водой и выплеснул полный ковшик на каменку, которая взорвалась клубами обжигающего пара. Не выдержав, он выскочил наружу.
«Ну, дает батя!» — восхитился Алексей, прислушиваясь к хлестким ударам веника.
Тем временем, прослышав, что председатель будет ночевать на хуторе, к дому потянулись старики, молча рассаживались на длинной лавке у ворот, а то и прямо на земле. Собрались тут в основном те, кому некуда приклонить голову и суждено в одиночку одолевать маятные старческие дни. Всю весну они пребывали в страхе и вроде даже обрадовались, что засуха может еще на годок удлинить жизнь хутору.