Разговором правит дед Андрюха Веселуха. Прозвище давнее, а в теперешней жизни старика мало что веселого: сгорбленный, с костылем, глаза слезятся, руки трясутся. Еще зимой схоронил он старуху, а сыновья, дочери и внуки по сей день рядятся, кому достанется старик. Веселухе советуют подавать в суд, раз у детей по совести не получается, но он боится. Сейчас хоть надежда какая есть, а после суда могут вообще бросить его. Поэтому кто о чем, а Веселуха про свое.
— Чем больше нарожаешь и вырастишь, тем дольше пристанишша не обретешь. Воистину. Раньше, покуль старуха живая бегала, ребетешек на лето свозили сюды. Доглядывали, обихаживали. А теперя чё? Надысь Гришка-меньшак прикатил. На легковушке. Гостинцев привез. Эти самые, желтые, апельсины называются. Штук десять. А я простодырый давай на радошшах Гришку да его друзьёв водкой поить. Пропили мою пензию, с тем и уехали. Мне-то как жить теперя? — Гришку спрашиваю. Мы, грит, промеж себя решенье вынесли: будешь жить по три месяца у каждого. Первому, грит, выпало Степке. А где тот Степка? До Степки тыщу верст ехать, у Степки самово инвалидность, а ребетешек шесть штук… Вот покуль на людях хожу, то ничё, а один остануся — давай думать: скореича помереть бы да к старухе под бок лечь. Смерть мне теперь слаще. Ладно сватья Семениха доглядывает, варево какое приташшит, рубаху постирает, а то бы.
Веселуха замолчал и уставился в землю красными мокрыми глазами. Старухи разом захлюпали из жалости к старику и к себе. За этим и не заметили, как ожидаемый председатель уже вышел со двора и стоит, привалясь к покосившемуся столбу ворот. Слушая Веселуху, он содрогался перед бездной человеческой неблагодарности и подлости, дружно продемонстрированной детьми старика. В прежние годы Веселуха был лучшим в округе пчеловодом, держал большую пасеку, и столь же большие тысячи базарных денег, минуя его карман, разошлись по детям, превратились в машины, в квартиры, в золотые колечки и сережки, но не прибавили ни ума, ни совести, ни чести. Теперь вот пасеки нет, денег, кроме пенсионной тридцатки, тоже нет. Раньше приезжали на хутор, так только и слышно было: папулечка, мамулечка, а теперь вот разыграли старика в лотерею и три месяца житья у каждого определили из расчета, что старик едва ли успеет обойти один круг…
— Андрей Иванович, — в тишине слова Глазкова прозвучали неожиданно и громко, — может, в дом престарелых тебя определить?
— Да хоть куды! — старик машет рукой и тут же спохватывается: — Не возьмут, поди-ка. Туда ж безродных примают, а я с какой стати? Ты лутше, Лексей, ребятам моим напиши. Посовести их, дураков, может, чё и выйдет.
— Напишу. И лично, и по месту работы.
— Заступничек! Моёва Ваньку — так не пожалел! — закричала вдруг одна из старух, мать Ивана Скородумова, сильно набожная, но не менее злая на язык. — Бог все видит! Невинного в обиду не дасть!
Все последние дни она только и делает, что ходит из двора в двор по хутору и рассказывает, как в хомутовском клубе судили Ваньку и дали год условной принудиловки с вычетом денег из получки. Больше всего ее почему-то испугала условность наказания.
На старуху зашикали, и она стихла, обиженно поджав губы.
На скамейке подвинулись, дали место председателю и настороженно уставились на него, как на главного виновника, замыслившего порушить остатки хуторской жизни. И время для этого выбрал самое больное — на излете дней, когда старому человеку хочется лишь покоя и полной определенности в малом уже для себя будущем.
— Ну что, дедули и бабули, вопрос ваш ясен, — Алексей усмехнулся и строго оглядел престарелых земляков. — В этом году, сами видите, не до хутора. Так что успокаивайтесь и живите дальше, как жили. Магазинишко вам откроем, в любом пустом доме. Не каждый день, но работать будет, хлебом, солью, спичками обеспечит. Но не забывайте: специально для вас строим в Хомутово два больших дома. Печей там топить не надо, воду не таскать. Чем не жизнь!
Переглядываются, молчат. «Конечно, они не обрадовались, — подумал Алексей. — Сами не знают, что им надо теперь».
— Молчите? — спросил он. — Дело ваше. Но решение это, можно сказать, окончательное.
— Ты, Лексей, с хутором погоди, — подал голос Веселуха. — Конешно, спасибо, что заботу про нас в уме держишь. А счас мы по другому делу к тебе пришли. Люди мы старые, на семь рядов учены-переучены голодами и недородами, а такого сухменного лета не помним. Не подсекёт колхоз? Мы ж его по крошечки собирали.
Алексей стиснул зубы от внезапно нахлынувшей щемящей боли, которую не выразить словом, а только самому можно почувствовать: захолодает в груди, сожмется там все в маленький комочек, в глазах встанут слезы, готовые пролиться радостно-горьким плачем. «Когда же научусь я понимать людей? — спросил он себя. — Дано мне это или не дано?»