— Андрей Иванович, родной ты мой! — дрогнувшим голосом проговорил Алексей. — Прошу извинить за нехорошие мысли. Я ведь считал, что кроме хутора вас ничего уже не волнует… Как говорится, положение тревожное, но не безнадежное. Еще никогда мы не работали так дружно и так здорово, хотя люди прекрасно знают, что в этом году не будет никаких доплат за продукцию и почти никаких премий. Что касается конкретных дел, то они вот какие…
Он подробно рассказал старикам, как идет заготовка кормов, как животноводы в такую бескормицу держат надой молока. Старики вздыхали, ахали, качали седыми головами.
…Спал Алексей в огороде. Под кустом черемухи, на старом тулупе. Когда лег, то еще долго пялил глаза в мигающее звездами темное небо. Над хутором стояла глухая первозданная тишина, осторожно всхлипывало большое озеро, оттуда тянуло прохладой, пахло тиной и рыбой. Алексею сделалось легко и покойно, будто бы все, что сейчас волнует и тревожит, уже позади, и завтрашний день будет совсем иным.
Ему вспомнилось, отчетливо и зримо, как он бегал с хутора в Хомутовскую школу, проторив в лесу свою маленькую тропку. А потом уходил все дальше от старого дома, и мир раздвигался перед ним всеми своими просторами, словно бы поднимался Алексей в крутую высокую гору. Среднее образование он получил в Увалово, за высшим поехал в Москву, а за самым высшим, которое помогает понимать людей и явления их жизни, он опять вернулся в Хомутово. Одолеет ли он эту самую трудную науку? — часто спрашивает себя Алексей и сам же отвечает, что должен бы одолеть, поскольку хороших учителей оказалось много.
Проснулся он, едва стало светать. Не заходя в дом, подался в Хомутово. Теперь уже не полями, а самой короткой дорогой.
Через два дня Дубову ехать с отчетом на бюро обкома партии. Об организаторской и политической работе Уваловского райкома по усилению заготовки кормов. Нынче с утра принялся было за свое выступление, но никак не мог сосредоточиться: то телефонные звонки, то посетители, то работники райкома с неотложными делами.
Часов в одиннадцать явился начальник сельхозуправления Федулов и заявил прямо с порога:
— Виталий Андреевич, я опять по поводу Глазкова. Пора, наконец, принимать меры. Иначе дело зайдет слишком далеко.
— Вообще-то не ко времени, — Дубов указал на разложенные по столу бумаги. — Но коль пришел… Что опять случилось, Михаил Сергеевич? Только короче.
— Не знаю, получится ли, — заговорил Федулов, усаживаясь в кресло, — но я хотел бы перечислить уже известные и пока неизвестные факты, чтобы проследить некоторую отрицательную закономерность в его поведении и поступках.
Дубов поморщился: раз такое начало, то конца разговора ждать придется долго. Федулов завозился в кресле, устраиваясь поудобнее, достал из кармана блокнот в яркой розовой обложке.
— Куда же тянется эта нить преступлений? — спросил Виталий Андреевич и уставил на Федулова тот взгляд, по которому легко определить, что человек уже сердится: брови сомкнуты, глаза сузились.
— Я уже ставил вас в известность о том случае, когда Глазков, никого не спросив, перепахал поля пшеницы.
— Не поля, а одно поле, — уточнил Дубов. — То есть погибшие посевы. Он поступил разумно, как и подобает руководителю. С этим вопросом все ясно и возвращаться к нему нет смысла.
— Но сам факт… Дав весной корма колхозу «Ударник», он теперь требует с Коваленко вернуть долг. Базарный подход, если оценивать с позиции, что все мы делаем одно общее для районного хозяйства дело. Он увлекся строительством лодок-сенокосилок и раскулачил половину силосных комбайнов. Я склонен квалифицировать это как преступную акцию. Еще отказался сократить поголовье молодняка, упирая на то, что скот у него породистый. При этом оскорбил главного зоотехника управления, назвав его слепцом. На суде по делу колхозника Скородумова взял на себя роль обвинителя и запугивал народ, что если не прекратятся тайные покосы, он поставит на полях охрану с ружьями…
Говорил Федулов размеренно, на одной интонации, будто читал длинный и утомительный протокол. Виталий Андреевич слушал не перебивая, лишь пытаясь понять, к чему все это склонится.
— В такое ответственное время этот новатор в кавычках не нашел лучшего занятия, как проводить социологические исследования, ухлопав на них, по моим данным, около трех тысяч рублей. Согласитесь, Виталий Андреевич, это кощунство, это вызов! Мы призываем и обязываем отключиться от всего, что мешает выполнению главной задачи, а он носится с анкетами о действенности управленческих решений. Как это назвать?