Харунбек, заметив, что зодчий сидит неподвижно, погруженный в раздумье, подумал о том, что старика мучит сейчас горькая обида на судьбу.
Бадия тихонько тронула отца за руку:
— Дать воды, отец?
Зодчий вздрогнул.
— Нет, я не хочу пить, — проговорил он. — Гляди-ка, дочка, я замечтался; мне почудилось, будто вон там возвышается огромный дворец…
Бадия взглянула на Харунбека. Ей хотелось бы объяснить арбакешу, что отец ее вовсе не сумасшедший, как может показаться на первый взгляд, что он, как все ученые, все мудрецы, подчас отвлекается от того, что происходит вокруг, забывает обо всем на свете, поглощенный своими мыслями. Ведь прекрасные здания создаются не просто из кирпича. Это сотни бессонных ночей, раздумий, поисков, решений, радостных открытий и смелость отказа от почти найденного решения.
— Я совсем забыл о барханах, — продолжал зодчий. — Там ведь тоже дворец. О господи, откуда бы ему тут взяться? Видно, всевышний направляет все мои помыслы на то, чтобы я воздвиг еще один величественный дворец. Я так ясно видел его. Нет, это не сон, я видел его средь бела дня, наяву. Если бы не воля всевышнего, я бы не смог увидеть дворец в пустыне! О, чудо из чудес!
И Бадия, и Масума, и Харунбек в полутьме под арбой молча смотрели на зодчего, смотрели, но никто не осмелился с ним заговорить.
— Бадия, дочь моя, не можешь ли ты позвать кого-нибудь из моих учеников, Зульфикара, Заврака или Гавваса? Пусть принесут с собой тетрадь, карандаши и линейку.
— Я позову, — вызвался Харунбек, поднимаясь с места.
— Что с вами, отец? — обратилась Масума-бека к мужу. — До тетрадей ли в такую минуту!
— Бог озарил мою душу. Я видел своими глазами величественный дворец и должен запечатлеть его на бумаге. Помнишь, точно так же было и с медресе Мирзо. Я хочу набросать кое-какие детали, чтобы не забыть их.
Под завывание вздымающего пески ветра ‘Зульфикар и Заврак вползли под арбу зодчего. Хотел было войти и Гаввас Мухаммад, но для него в этом самодельном шалаше не нашлось места. Тогда Харунбек и Гаввас, опустившись на колени у арбы, сунули головы в шалаш. Получилось так смешно, что Бадия едва удержалась, чтобы не расхохотаться. Она прижалась к матери и глядела на Зульфикара, который, присев рядом с зодчим, достал из-за пазухи тетрадь и разложил ее на коленях. Он протянул зодчему карандаш. Заврак прильнул к Зульфикару и из-за его плеча следил за рукой зодчего, набрасывающего на бумаге линии.
— Никак я не даю вам покоя, а? — промолвил зодчий.
— Можете свободно располагать нами, устад.
— Да, бог озарил мою душу, глядите, глядите, какое здание представилось моему взору. Вон те столбы пыли похожи на минареты, а взвихрившийся желтый песок — это стены и арки. Боюсь, как бы по старости не позабыть всего этого, вот и хочу набросать чертеж и сделать отметки. Ах, если бы нашелся справедливый государь, я воздвиг бы это здание в его честь. Если бы он был таким же, как Искандер, как Фаридун ил Харун-аль-Рашид. О, будь они живы, дворец был бы достоин их, я бы построил для них этот дворец и назвал бы его Белым дворцом. Но, увы, их уже нет на свете.
Под арбой в полумраке зодчий наносил на бумагу чертежи, писал какие-то знаки, затем на чистой странице чертил снова и снова. Ученики не отрывали взгляда от тетради. Как зачарованный смотрел на зодчего Харунбек, а Бадия не отрывала глаз от лица Зульфикара. Масума-бека растерянно оглядывала их всех, наблюдала за каждым их движением. Для несчастной матери здесь все были равны. Но больше всего она жалела Гавваса Мухаммада, обиженного и оскорбленного, как ей казалось.