Зодчий приближается к алтарю, осматривает его, осматривает светильники, прикрепленные к стенам, и люстры, свисающие со сводов куполов. Все здесь в порядке. Справа от входа он видит искусно выписанную мастерами-резчиками надпись: «Творение зодчего Наджмеддина Бухари», вглядывается в нее и вдруг видит, что написано здесь другое: «Творение Ахмада Чалаби». Он с недоумением смотрит на шагающего рядом Заврака, но тот только пожимает плечами и говорит с обидой в голосе: «Глядите, устад, истинного зодчего отстранили, а распорядитель работ высек здесь свое имя!» Заврак уже собирается тут же сбить эту надпись, выложенную голубым изразцом, хочет исправить, но зодчий запрещает. «Не надо, — говорит он, — оставь, история знает, кто строил это здание. Я его построил, а слава Чалаби преходяща. Как минарет Калан в Бухаре, мы будем стоять здесь вечно!» Но Заврак не слушает учителя и все же сбивает надпись. Мастера Хасанбек и Хусанбек, облицовывавшие худжры наверху, приложив руки к груди и светло улыбаясь, кланяются зодчему, выражая свою любовь и преданность. Тут же появляется старик Джорджи и протягивает зодчему руку.
«В добром ли вы здравии?»
«Благодарю вас, мастер».
«Поздравляю с окончанием работ, вы воздвигли сказочный дворец науки!»
«И я вас поздравляю, мастер!»
Не желая мешать зодчему, Джорджи поднимается наверх, к сыну, тоже облицовывающему стену.
И здесь кто-то сообщает, что царевич Байсункур-мирза уже въезжает во двор медресе. Зодчий выходит навстречу царевичу. Он видит Байсункура в окружении конных нукеров. Приблизившись к зданию медресе, царевич сходит с коня и, не глядя на зодчего, устремляется прямо к Ахмаду Чалаби, милостиво протягивает ему руку и вместе с ним входит в медресе. Царевич словно бы и не замечает зодчего, он глядит на него мельком, как на человека, не имеющего никакого отношения к строительству, равнодушно проходит мимо, оказывает милость и почтение Ахмаду Чалаби, вместе с ним входит в медресе полюбоваться творением его, Наджмеддина Бухари, рук. Вельможи, по знаку царевича, торжественно накидывают на плечи Ахмада Чалаби халат, шитый золотом. Чалаби благодарно склоняется в поклоне. Затем показывает царевичу порталы и своды, что-то беспрерывно объясняет и размахивает руками. До зодчего долетает фраза, что Чалаби, мол, использовал в строительстве опыт греческого ученого Пифагора. Наджмеддин Бухари и его ученики стоят растерянно в стороне, и никто не обращает на них внимания. Зодчий слышит, что Ахмад Чалаби все путает, все лжет, и вдруг делает шаг к Байсункуру.
«Это ложь! — кричит он. — Этот негодяй обманывает вас! Каждое слово — ложь! Он заговаривает вас, точно цыган. Он обманывает вас! Этот невежественный человек ничего не смыслит в зодчестве. Каждое его слово — ложь».
Напуганный собственным голосом, зодчий проснулся. Открыв глаза, он увидел плывущую в небе луну, кругом царила тишина, а рядом с ним сидели жена и дочь, с испугом глядя на него.
Очнувшись, зодчий поднял глаза. У двери стоял арбакеш.
Сдерживавшаяся до этой минуты Масума-бека вдруг горько зарыдала. Она потеряла сына, лишилась крови и теперь вот мытарствует вместе с больным мужем. Они изгнаны и забыты, они страдают, они мучаются, они презренные люди. Масума-бека опустилась на колени у ложа зодчего и никак не могла успокоиться.
— Перестань, — попросил зодчий, — не плачь, такова воля аллаха. Мы здесь бессильны!
Бадия решила не гасить свечу в нише. Отец сказал, что его сон доброе предзнаменование, и начал рассказывать по этому случаю старые легенды о том, как мудрец Лукман был брошен в тюрьму и, когда царь подавился костью, именно он смог вытащить эту кость. Как Фатима-биби варила своим голодным детям камни в котле… и они обращались в репу, и дети лакомились вкусным варевом. Рассказывал он эти истории, надеясь утешить жену и дочь. Гончар из куска глины на своем станке мастерит посуду, а из остатков глины делает свисток. Чалаби — вот такой же свисток, добавил зодчий.
Утром Зульфикар и Заврак, натаскав из колодца воды, наполнили медные кувшины с узкими горлышками и внесли зодчему. Они оба знали о ночном происшествии, но не промолвили ни слова. Только один Гаввас Мухаммад, как всегда ни о чем не ведавший, мирно похрапывал в своем уголке.