Аника не отличается особой дружелюбностью, но это неудивительно. Всё-таки я из Воды, а она из Воздуха. Но порой мне кажется, что даже к своему Тригону она настроена враждебно. Но ко мне она испытывает особую неприязнь, раз назвала жалкой сироткой, решив, что надавит на больное. Но меня это уже давно не тревожит, хотя в прошлом всё было иначе.
Пусть я и не знаю своих родителей, но лет до восьми я надеялась на мимолётную встречу с ними, верила, что когда-нибудь найду их самих или хотя бы их фото.
А потом иллюзии развеялись.
Практически каждую ночь в детдоме я слышала, как маленькие дети молятся, чтобы их родители вернулись. Как они плачут в подушку, когда проходил очередной день и их не забирали. Я тоже была такой, но через некоторое время только успокаивала плачущих детей и равнодушно смотрела, как какая-либо семья решалась пристроить к себе ребёнка-сидера.
Но и скучать времени не было.
В то самое время, свободное от занятий в академии и выполнения горы домашнего задания, я проводила либо в компании Кая, либо с остальными детьми, либо в гордом одиночестве. Будучи одной, я часто бралась за карандаши и альбом.
Ещё до подросткового возраста я решила, что хочу стать художницей. Мечтала идеально сдать вступительные экзамены и поступить в институт. Каждый день рисовала всё, что душе угодно. Пейзажи, портреты, натюрморты. Один раз посещала занятия живописи, что проводятся в академии. Но после того, как Раль узнала о моём самовольном решении, и ноги моей там больше не было. Но рисовать я не прекратила.
Кай давал мне книги, посвящённые рисованию, где всё подробно объяснялось. Благодаря им и ежедневной практики на сегодняшний момент я рисую не хуже тех, кто закончил художественную школу.
Некоторые дети из детдома просили меня нарисовать их родителей. Я никогда не отказывала и всегда внимательно слушала описание их внешности. Как-то раз я пыталась изобразить своих, но их образы были лишь плодами моей фантазии. Настоящих я никогда не знала и не видела.
После вечернего занятия я сразу поднимаюсь к себе в комнату, а не иду на ужин, как многие. Во-первых, спарринги вновь закончились позже положенного, поэтому уже поздно. Во-вторых, после изнурительной тренировки аппетита совсем нет. Ну и в-третьих, я не хочу видеться с Эндрю.
Мы не говорили с того самого дня, как я сказала, что он не нужен мне. И только сегодня наши взгляды мимолётно встретились.
Несмотря на всю усталость, я достаю из стола карандаш и альбом. Всё это добро я нашла спустя неделю после прибытия на Битву. Но к своему сожалению, я не обнаружила ни красок, ни фломастеров, маркеров или же тех же привычных мне цветных карандашей. Лишь один альбом размером не больше тетради да самый обычный твёрдый карандаш.
Вот уже в третий раз у меня получается парень со взъерошенными волосами и чистой улыбкой. Именно его я не могу выкинуть из головы. И почему я предложила прекратить наше общение? Почему сказала ему те ужасные слова?
Чувствуя себя полной дурой, я откладываю карандаш в сторону и плюхаюсь на кровать. За окном давно уже темнеет ночь, а в такое время я обычно бодрствую, о чём утром жалею. Я ещё раз гляжу на три варианта портрета Эндрю. На первом он сидит на ступенях лестницы, закинув руку в волосы. На втором рисунке он одет в строгий смокинг, а на другом я просто нарисовала его улыбающиеся лицо.
Вдруг за окном возникает вспышка света, а потом исчезает. И вот опять моё окно озаряет свет, несмотря на шторы. Через секунду свет угасает.
Я приподнимаю шторку и смотрю на то, что происходит на улице, а именно на арене: тёмная фигура прыгает из стороны в сторону, поражая меня своими движениями, в которых нет ни малейшего изъяна – они точны и изящны. Полыхает пламя, на первый взгляд, неудержимое, но его хозяин владеет им в совершенстве.
Недолго думая, я натягиваю кроссовки, беру альбом и карандаш и спускаюсь на улицу по пожарной лестнице. И тут же жалею, что вышла в лёгкой пижаме, хоть и с длинными рукавами. На улице уже не так тепло, как было раньше. Но возвращаться я не хочу, поэтому иду туда, куда и хотела.
Сажусь на трибуны, а именно на средний ряд. Так меня легко заметить, но так же просто и не увидеть. Открываю чистый лист в альбоме и берусь за дело.
Яркий огонь, прекращающийся на долю секунды, заменяет мне свет, к которому я привыкла. Но, конечно, освещение от огня играет свою роль: некоторые штришки не такие ровные, но это лишь придаёт рисунку ту самую лёгкую небрежность, что так свойственна Эндрю.
Он продолжает тренировку. Эндрю быстр, ловок, а уследить за его движениями почти нереально. Но я не останавливаюсь. Набросок – застывший Эндрю в боевом прыжке – почти готов. Осталось пару линий.
Стоит мне закончить, как огонь пропадает. В полной темноте я не могу разглядеть не только свой рисунок, но и самого Эндрю. Возможно, он уже направляется к дому, так и не заметив меня. А может, моё присутствие не укрылось от его внимания, но он и видеть меня не желает. В этом нет его вины.
– Что ты здесь делаешь? – звучит у меня над ухом.
Я поднимаю глаза и чуть не падаю: надо мной стоит хмурый и уставший Эндрю.
Моё несостоявшееся падение не скрывается от всевидящих глаз Стрельца.
– Не упала. Да ты растёшь. – Он садится рядом со мной.
– Я упала только один раз! – мрачно говорю я.
– Точно. Значит не растёшь. Такой же мелкой осталась.
– Мой рост метр шестьдесят! – гневно выпаливаю я. – Чуть ниже среднего, но я не мелкая!
– Метр шестьдесят? – смеётся он. – Я думал, ты повыше.
– Хватит ржать! Я пришла по делу.
– И что же это за дело? – спрашивает Эндрю, устремляя взгляд в небо. – Ещё раз напомнить, что я не нужен тебе?
Я поджимаю губы, не в силах ответить на вопрос.
– Ты следишь за мной? – спрашивает Эндрю.
– Нет.
Я без слов протягиваю ему альбом. Тот неловко его берёт, стараясь не касаться меня, что у него не выходит. На секунду кончики наших пальцев соприкасаются, но лишь на короткую секунду. Также я замечаю, что на обе руки Эндрю надеты кожаные перчатки с прорезями для пальцев.
Эндрю зажигает небольшой шар огня, и тот зависает в воздухе, освещая мои рисунки.
– Это всё ты нарисовала? – с удивлением и восхищением говорит он, листая страницы.
– Да. Давно этим занимаюсь.
– И много у тебя работ осталось в детдоме? – Эндрю внимательно смотрит на каждый рисунок, осторожно водя пальцем по карандашному следу.
Ответ смешной и печальный, но на этот раз честный:
– Нисколько.
За два месяца до окончания учёбы в академии, малышка Кэнди вновь попросила меня нарисовать её родителей. Но на этот раз, она захотела видеть себя рядом с ними. Я с удовольствием принялась за рисунок, учитывая все пожелания Кэнди, которые она говорила мне во время работы.
Рисовала я в её комнате, поздно вечером. Вдохновение пылало во мне и не хотело отпускать. Я уверенно водила карандашом по бумаге, вырисовывая лёгкие линии, которые постепенно обретали очертания людей. Но стоило мне закончить набросок, как в комнату ворвалась Раль.
Директриса была в бешенстве. Мало того, что в такое позднее время мы не спим, как я ещё занимаюсь пустой тратой времени, когда на носу экзамен.
Как сейчас помню: мои умоляющие крики, из-за слёз почти ничего не видно, я пыталась защитить свои альбомы от рук директрисы, но ничего не вышло. Она взяла все восемь штук, не забыв про отдельные рисунки и про те, что висели в комнатах других детей. Всё это она сорвала со стен, схватила в охапку и повела меня в свой кабинет, где пылал камин.
Я стояла и смотрела, как рисунок за рисунком сгорал в огне, пожирающем всё на своём пути. Горели бесчисленные лица людей, которых я некогда запечатлела на бумаге.
На следующий день полыхали и новые альбомы, что я купила. Пламя пожирало и карандаши.
– После этого что-то во мне рухнуло, – заканчиваю я историю.
– Она убила твою мечту, – медленно проговаривает Эндрю.
– Она убила мечту в каждом из сирот. Но я не хочу говорить об этом.
Эндрю понимающе кивает и продолжает листать альбом. Нарисованная на скорую руку арена, ядовитый цветок во всей красе, парочка людей, чьи образы пришли мне спонтанно. И наконец он доходит до тех эскизов, что я сделала совсем недавно.