Самой старшей в детдоме я стала лишь в тринадцать лет. До этого были довольно-таки неприятные личности – два парня старше меня на четыре года. Звали их Ян и Остин.
Они оба были одинаково отбитыми на всю голову. Им ничего не стоило просто подойти, да и ударить первого встречного ребёнка в детдоме. Они так развлекались, а безудержный гогот у них вызывали слёзы их жертв. Отбиться от них было почти невозможно: оба огромные, как два шкафа, с широкими плечами и сильными руками. Как бы дети не пытались с ними бороться, собираясь целой толпой, они всё равно проигрывали в драке с этими двумя. Ян и Остин попросту прижимали своих жертв к стене, хватаясь за горло, и били столько, сколько им влезет. Иногда они делали это просто так, а иногда находили повод, которого на самом деле не было.
Раль ничего с этим не делала. Она даже поощряла Яна и Остина, ведь те говорили, что побоями они воспитывают младших. Оба парня ходили у неё в любимчиках, им всё сходило с рук. Но иногда бывали случаи, выходящие за рамки нормального поведения. Тогда Раль оправдывала своих любимых мальчиков, говоря, что без родителей им живётся плохо, они лишь требуют больше внимания. Она жалела их, но не других.
Мне доставалось больше остальных.
И Ян, и Остин попали в детдом в возрасте восьми лет. Мне тогда, соответственно, было четыре года. В то время я особо ни с кем не разговаривала, да и не с кем было. А тут появились сразу двое. Я очень боялась подойти к ним, всё-таки разница в четыре года раньше казалась такой огромной. Восьмилетние парни выглядели в моих глазах, как самые настоящие взрослые.
Как-то раз я осталась на кухне одна, домывала гору посуды, что осталась после ужина. Тогда они и показали истинных себя.
– Эй, мелкая! – крикнул мне Ян.
От столь громкого голоса я чуть не свалились с табуретки.
– Помощь не нужна? – дружелюбно предложил Остин. Но его оскал говорил вовсе не о дружелюбности.
Не дожидаясь моего ответа, Ян грубо спихнул меня с табуретки, из-за чего я больно ударилась об кафель.
– Тебя же Эшли зовут? – спросил Остин, стоя рядом с другом.
Маленькая я кивнула, кое-как встав. На одной коленке темнел фиолетовый синяк, а на второй кожа и вовсе ободралась до крови.
– Скажи нам, крошка Эшли, что будет, есть одна тарелочка случайно разобьётся? – приторно-ласковым голосом поинтересовался Ян.
– Будет хорошо или плохо, крошка Эшли? – в тон своего друга сказал Остин.
– Плохо, – пропищала я. – Миссис Раль будет ругаться.
– Будет. Если ты разобьёшь, то она будет на тебя ругаться.
Тогда я не понимала, к чему они ведут, поэтому тупо кивала.
– Бедная крошка Эшли, – протянул Ян. – Кажется, ты разбила тарелку.
И он резко кинул хрупкую тарелку на пол, а та в свою очередь разбилась на неровные части.
– И чашку, – жалобно вздохнул Остин и, замахнувшись, бросил чашку. И от той остались осколки.
Посуда летала в стороны и с треском разбивалась на части. А я лишь стояла, тупо смотрела на осколки, прижав ладони к лицу. Вскоре от груды посуды остались лишь жалкие куски.
– Крошка Эшли, какая же ты неуклюжая! – кричал Ян в ужасе. – Разбила всю посуду! – с каждым словом он повышал свой голос. – Что же скажет миссис Раль?
Тогда я впервые осталась в подвале на всю ночь, а не на пару часов, как было раньше. Директриса поверила словах Яна и Остина и наказала меня.
Мне приходилось постоянно озираться, идя по коридорам детдома. Ведь в любой момент Остин мог выпрыгнуть из-за угла и схватить меня за волосы, прижав к стене. А за ним мог появиться Ян и несколько раз ударить меня, пока слёзы не будут течь ручьём.
– Крошка Эшли!
Вновь послышалось моё прозвище, когда я возвращалась из академии. На тот момент мне было уже одиннадцать лет, и я кое-как могла постоять за себя.
– Чего вам? – я даже не обернулась.
– Говорят, у тебя явные успехи в использовании своих сил, – протянул Ян. – Мне и Остину стало та-ак интересно, чего же добилась никудышная крошка Эшли.
– Уж точно больше вашего!
Эти слова оказались ошибкой.
Знак Остина – Рак, как и у Яна. И соответственно, они могут становиться невидимыми. Тогда я очень удивилась, что рядом нет Остина, но через секунду всё прояснилось.
Остин схватил меня в охапку, поднял над полом и сильно сжал грудь. Я царапала его огромные руки ногтями, пыталась вырваться, била его ногами. Но бесполезно.
– Надо преподавать крошке Эшли урок. Как думаешь, Остин? – спросил Ян своего дружка.
– Предоставляю эту честь тебе.
Удар. Снова удар. И ещё один.
Остин меня отпустил, и я мешком повалилась на пол. Грубый ботинок Яна прилетел мне прямо в лицо. А затем снова. Кровь текла на одежду и в рот, не давая вдохнуть. Потом, они схватили меня и уволокли в свою комнату, где грубо кинули на пол. Я кричала, молила их прекратить. Они достали… А, впрочем, сейчас это не важно.
Это кончилось лишь тогда, когда Яна отправили на Битву, где он и погиб, а Остин спился из-за потери друга.
– Но тогда я смогла ощутить свободу от их гнёта, смогла вдохнуть полной грудью.
Эндрю останавливается, развернувшись ко мне лицом.
– Это они с тобой сделали? – серьёзно спрашивает он.
Я делаю вид, что не понимаю, о чём он говорит. Тогда Эндрю мнётся пару секунд, после чего уверенно говорит:
– Твои шрамы. Ты ведь их скрываешь, так?
Я даже лишаюсь дара речи, не зная, что и говорить. Похоже, в тот день, когда я дралась с ним, он всё-таки увидел то, чего не должен был. Но раз так, то нет смысла скрывать.
Избегая его взгляда, я поднимаю чёрный рукав платья на правой руке примерно до середины предплечья. Шрамы тянутся гораздо дальше, ещё и на второй руке их достаточно, но я показываю Эндрю только часть. Однако этого оказывается достаточно, чтобы сбить его с толку. Он с ужасом глядит на бледные шершавые полосы, которых слишком много. И длинные, и мелкие. Некоторые не разглядишь, а другие сразу бросаются в глаза.
– Насколько я знаю, такое они сделали только со мной, – тихо говорю я, хотя в горле стоит ком. – Они могли просто прижать меня к стене, достать нож и… И творить то, что им вздумается. Могли просто бросить в свою комнату. Один удерживал меня, другой мог трогать меня во всех местах, а мои слёзы забавляли их. Если я кричала, они резали мне руки. Шрамы идут примерно до плеч.
– Вот почему ты не любишь прикосновения, – догадывается Эндрю. – Эти ублюдки…
– Мертвы, – перебиваю я, поправив рукав. – Сейчас им уже ничего не сделаешь.
– Они слишком легко отделались! – восклицает Эндрю, а в зелёных глазах полыхает ярость. – Смерть слишком лёгкое для них наказание.
– Эндрю, – останавливаю я его. – Сейчас всё в порядке.
– Почему ты никому не рассказывала об этом?
– Потому что… – я резко замолкаю, поняв, что сама не знаю ответа. – Потому что боялась. Боялась, что не поймут и…
– Бросят?
– Ты же не изменил своего мнения обо мне? – осторожно спрашиваю я.
Зелёные осколки, сверкающие в глазах Эндрю, смотрят только на меня. Я же пытаюсь избегать этого проницательного и серьёзного взгляда.
– Нет. Если когда-нибудь изменю, то только в лучшую сторону, – признаётся Эндрю. – Запомни, Эшли: даже если ты отвернёшься от меня, я тебя не брошу. И я никому не позволю хоть как-то навредить тебе.
– Но мы ведь… – я уже было хочу сказать, что мы из разных Тригонов, но тут же замолкаю, поняв, что так всё испорчу. И тихо произношу: – Спасибо тебе. Спасибо, что выслушал.
Эндрю молча улыбается, а через секунду напоминает, что нам надо идти.
За всё это время мы ни разу не свернули и не нашли ничего, что может скрывать в себе те тайны, ответы на которые мы ищем.
Мой синий огонь давно потух, когда пламя Эндрю разгорается снова и снова, не оставляя нас в полной темноте. Не знаю, как далеко мы уже ушли и как много времени прошло. Но шестое чувство мне подсказывает, что возвращаться ещё рано. Мы ещё ничего не выяснили, а вылазка не должна стать бесполезной тратой времени.
– Я известен в стране твоего Тригона? – спрашивает Эндрю.