Он сказал Зое, что лучше бы ей переехать на побережье, к примеру в Ла-Марсу, на севере. Это наиболее отдаленный из курортов Туниса, но поезд домчит его туда за полчаса и им не придется так опасаться чужих глаз. Там тихо, она сможет спокойно писать, а пляжи — лучшие в стране.
Зоя поселилась в гостинице «Зефир», величественном колониальном здании: колонны с каннелюрами и широкие лестницы, — в его тени росли густые кусты ночного жасмина. В остальном городок впечатления не производил, развалившись грудой домов-кубиков между берегом и дугой низких песчаных холмов. Центральную улицу окаймляли приземистые финиковые пальмы.
Выбираться туда оказалось сложнее, чем он думал. Иногда он уходил из лицея лишь в половине седьмого и садился на поезд до Ла-Марсы уже в девятом часу, что оставляло ему всего час до последнего обратного поезда. Времени этого обычно хватало на бокал-другой, быстрый секс, но более ни на что. Вскоре его начали узнавать проводники. Они заговорщически улыбались, пробивая билет, и желали приятного вечера. Он лгал матери, говорил, что поужинал в лицее, потому что занимался с пансионерами. Она удивлялась, ведь он всегда жаловался на тамошнюю отвратительную еду.
Иногда он думал, что лучше бы поговорить, а не просто трахаться. Он хотел, чтобы Зоя рассказала ему о своих картинах, о Фудзите, о том, как ей удалось стать настоящей художницей. Они обсуждали работы Алена, она хвалила их. Но приоритеты ее были очевидны. Она хотела от него страсти, а не разговоров, и доказательство этой страсти следовало искать в постели.
Она по-прежнему сторонилась его, не пускала в свою жизнь. Он всегда считал, что секс — верный способ проникнуть во внутренний мир женщины, но с Зоей это не срабатывало. Она говорила, что хочет жить сегодняшним днем, восхищалась игроками, мужчинами, способными все поставить на карту азарта ради. Но Ален не верил ей. Весь этот гедонизм — уход от реальности, наркотик, такой же, как те, которые она принимает, чтобы уснуть. И если это ее истинные убеждения, зачем тогда каждый день ходить на почту и спрашивать, нет ли ей писем? Зачем эти пачки корреспонденции на русском, французском и шведском, спрятанные в ее чемодане?
Жизнь, о которой она ему не рассказывала.
Иногда, занимаясь любовью, он бывал груб, хотя, похоже, никогда достаточно сильно. Она стонала равно от удовольствия и от боли. Иногда он сжимал кулаки, чтобы не влепить ей пощечину.
Он нашел другие способы наказывать ее. Пару раз не приехал, передавая через портье, что слишком занят. Это подействовало. Следующим вечером, когда он уходил, в глазах ее стояли слезы.
Как-то раз в выходные она сказала, что хочет нарисовать его. Он сел на пороге балкона, завернувшись в простыню. Принял задумчивую позу, опершись подбородком о кулак, но Зоя попросила его пересесть. Она усадила его на край дивана, велев смотреть прямо на нее, опустить руки по швам и слегка опустить подбородок. Залитые солнцем шторы вздымались за его спиной.
— Так позируют в твоей художественной школе? — спросила она через какое-то время. — В набедренной повязке? Как мило и старомодно.
— Нет. Натурщицы позируют обнаженными.
— А тебе что мешает?
— То, что я не натурщик. К тому же меня могут узнать.
Ее рука летала над листом длинными грациозными движениями, совсем не похожими на привычные ему рваные и быстрые. Влияние Фудзиты, возможно.
— Хочешь сказать, что не стыдишься рисовать голых, но стыдишься обнажаться сам?
— Просто это будет трудно объяснить, вот и все. Я, с тобой, голый. Люди не поймут.
— Люди?
— Ты знаешь, о чем я.
Она замолчала, отложив карандаш ради пера и чернил. Острие скрипело, царапая бумагу. Он заметил, что Зоя раздраженно поджала губы.
— Жаль, — сказала она. — Придется рисовать твой член по памяти.
— Что? — Ален вскочил на ноги.
— Сиди. — Он стоял перед ней. — Я пошутила.
Неохотно он вернулся на диван. Она закурила.
— Хотя член весьма недурен. По-моему, он заслуживает того, чтобы его нарисовали. Куда больше, чем кусок хлопка — пусть даже египетского — это ведь египетский хлопок? По крайней мере, я на это надеюсь.
Ален снова принял позу. Луч света выхватил дым сигареты Зои, скрыв ее лицо.
— Я думал, это портрет, — сказал он, — а не анатомический рисунок. Если тебе нужен натурщик, заплати ему. Вокруг полно парней, готовых на все ради денег.